Чтение онлайн

– Начну с последнего… С извозом посуды и прочей мелочовки ты и сам с Захарием справишься, а кирпич в такие дали не потащишь, его на месте лепить надо. Что касается каменщиков новгородских, то под кладку наших печей выделяй им товар невозбранно, однако по первому времени пусть мои хлопцы их проверяют и клеймо ветлужское ставят. А уж потом сам решишь, как дальше быть. Ты пойми, Костянтин Дмитрич, ныне нам не только монеты нужны, но и слава добрая. Серебро, сколь бы его ни было, хоть и понежит руки, но исчезнет из них быстрее, чем вода уйдет в сухой песок… А ветлужские печи люди добрым словом поминать будут! Сам же оценил, когда ночь выдалась промозглой! А уж зимой на саму печь залезешь старые косточки погреть… лепота!

– Так-то оно так, Трофим Игнатьич, однако…

– Эти людишки потом три раза подумают, прежде чем на новгородском вече против нас кричать! Ты уж поверь мне, боярин, что любое княжество сильно не только торговлей и своими промыслами, но и тем, что про него другие люди думают! Не веришь? Меня тоже долго убеждали, скажу тогда по-другому… Нам признание нужно! Поведай, кричали на торгу новгородцы из людишек Захария, что ветлужцы к себе поселенцев призывают?

– Было дело…

– А много ли народу на наши условия пошло?

– Вроде бы к Захарию Матвеичу несколько семей обращались, да в основном голь перекатная.

– Лишь бы работники были добрые да на руку честные… А купцов в поселенцы мы и не заказывали! Сами с усами! Да и негде мне своих воев закалять, кроме как в торговых походах, – сбился на пафос Трофим, но спохватился и продолжил: – Так вот, если пойдет про нас добрая слава, то вам никаких лодей не хватит под бегущий сюда народец! Когда Захарий, кстати, собирается меня навестить?

– Седмицы через три жди.

– Добре… – Неожиданно воевода отвлекся на раздавшийся поодаль гомон и повернулся к охранникам: – Что там у тебя, Свара? С Илюшей берег не поделили или дело ко мне у кого?

– Жинка Любима тебя домогается, Трофим Игнатьич. Я уж чуть было не исполнил свой давешний наказ, даже бочонок с медом у новгородцев хотел позаимствовать, но…

– Давай ее сюда, время есть!

Могучая охрана, загораживающая проход шагах в двадцати от беседующих, расступилась, и перед глазами воеводы предстала Агафья, зажимающая себе рот обеими руками. Пребывала она в оцепенении, хотя всего лишь пару минут назад пыталась прорваться через дюжего новгородца, сразу же получив от того прозвище самой вздорной и крикливой бабы на Ветлуге. И надо признать, что такое название она заслужила, поскольку производимый ею шум начал перекрывать гам, доносящийся с пристани. Но Агафью не смущала ни грозная стать противостоящего молодца, ни его угрозы заставить замолчать «бешеную кикимору». Даже обещание спихнуть ее в воду, данное под одобрительный шепот Свары, не оказало воздействия на зашедшуюся в гневе женщину.

В результате дюжий охранник не выдержал и смущенно оглянулся, призывая Свару в свидетели, что он старался решить дело миром. Чтобы не доводить дело до крайности, ветлужцу пришлось-таки подняться с мостков (где он расположился не столько охранять своего воеводу, сколько «устанавливать связи с пришлыми людишками») и указать Агафье на стоящую в стороне бочку с медом, покрытую из-за разошедшихся клепок многочисленными сладкими потеками.

Взбалмошная особа и ему попыталась ответить, но интуитивное чувство опасности все-таки напомнило ей об обещании ветлужца когда-нибудь утопить ее в этой емкости. Ровно через миг после этого она застыла соляным столбом, изо всех сил прикрывая себе рот руками, будто не доверяя ему одному держать язык за зубами. Неизвестно сколько бы она так простояла, но в этот момент воевода решил обратить на нее свое внимание. В итоге недоволен остался лишь Свара, которому застывшая статуя приносила чувство эстетического наслаждения.

– Что тебе, Агафья? С Любимом что?

Слова воеводы прорвали еле сдерживаемую плотину. Размазывая слезы по щекам, жена кузнеца поведала о своем горе, щедро перемежая вопли об уже почти сгоревшем постоялом дворе с криками об отнятом имуществе. Чтобы понять, о чем идет речь, Трофиму понадобилась целая минута, и лишь после этого он уловил знаки моргающего во все глаза Свары. Устало кивнув, воевода участливо пододвинул заплаканную особу ближе к главе воинской школы и проникновенно начал:

– Помогу я твоему горю, Агафьюшка. Любим… Его уже выбрали, и ничего с этим поделать нельзя, да и немолодой он уже, так?

– Так…

– А ты баба еще горячая, в теле. Может, тебе другую пару найти, а? Мы поможем! Тогда и вопрос с постоялым двором решится!

– Ну… – Агафья подбоченилась и недоуменно огляделась в поисках нового суженого, плотоядно облизнувшись аж на самого воеводу. – И кого же?

– Кого, Свара? Ах да… Тебе же Фаддей двор ставил?

– Так он старшина у плотников. Кто, если не он?

– Во! Старшина! Тоже не последний человек! И новый он же поставит, лучше прежнего! Пойдешь за него второй женой? При удаче и первой станешь, когда та его взашей погонит!

– Да ты что, воевода?! Да этот кобель мне спать по ночам не даст!

– А ты откуда об этом ведаешь? Ах, говорят, хм… Зато все другие проблемы решатся! Свара! А отведи-ка ты эту бабу к нему и проследи, чтобы тот озаботился по осени новым постоялым двором, а также…

Вырвавшись из цепкого захвата главы воинской школы, Агафья издала нечленораздельный вопль и шустро полезла вверх по склону, разбрасывая вокруг крики о помощи:

– Караул, грабят! Ох, да не грабят, а насилуют!!!

Обернувшись с вершины невысокого обрыва, она хотела погрозить вниз сжатым в порыве гнева кулаком, но серьезное лицо главы ветлужцев почему-то разубедило ее в том, что над ней неприкрыто издевались.

Чуть погодя после ее исчезновения на горизонте вслед ей все-таки полетели едкие смешки, раздавшиеся со стороны новгородцев и Свары, однако вскоре они затихли, разбившись о стену угрюмости, исходящую от неожиданно помрачневшего воеводы.

– Что ж ты, Трофим Игнатьич, сам не смеешься своей шутке? Или есть горькая доля правды в том, что она тут вещала?

– Именно так, Костянтин Дмитрич, – через силу усмехнулся тот. – И жечь будем, и волю своих же людей притеснять… ну тех, которые во власть идут. Поначалу я тоже смеялся, но она не первая, кто подходит с такими вопросами.

– Погоди, не понял… Выходит, что все преданные тебе люди должны всего имущества лишаться? – недоверчиво произнес новгородский купец. – И какая у них после этого в тебя вера будет?

– Кузнец не ко мне во власть идет, а в общину, но таки да. Однако не имущества его лишат, а торговлей и промыслами на себя запретят заниматься. Зато ради общества хоть кол на голове теши, коли прок от этого будет, да и оплатой не обделят.

– А твои людишки, стало быть…

– А вот моих еще сильнее притеснят: не только им, но и их детям жить лишь на довольствие от моих щедрот придется, хотя и немалое оно. Власть у них будет большая: могут даже от моего имени карать и миловать при необходимости. Правда, и отвечать за свои грехи будут гораздо страшнее, чем обычные мужи. Причем всем в обязанность вменяется об их неправедных поступках докладывать мне под страхом смерти. Так что согласившихся на это ближников пока могу лишь по пальцам одной руки пересчитать…