Викинги. Скальд
Шрифт:
– Я понимаю…
– Ты пойми, мужчины – как дети малые, что видят перед глазами, то и тянут к себе. Им что ни дай – все хорошо. А девушка должна сама о будущем позаботиться – как станет женщиной, как заведет детей – это важно, – толковала она ему, рассудительно морща гладкий, чистый лобик.
Настолько рассудительно, что словно не она прижималась к нему еще несколько мгновений назад, как будто не она нетерпеливо постанывала, впиваясь пухлыми губками в его губы. «Может, прав Гулли Медвежья Лапа, когда громогласно разглагольствует о том, что любая женщина, порождение гибкой праматери Ивы, носит на себе два лица, – невольно приходило в голову. – Но это, значит, еще не все ее лица. Свое третье, истинное лицо, женщина прячет под нательной рубахой пониже спины… Нет, вздор, это не про нее, это – про остальных!»
– Я понимаю! – соглашался он.
Честно сказать, Сьевнар не очень понимал, почему она так боялась окончательно отдать ему свое тело. Ведь все уже было решено, договорено, с первым же попутным ветром дружина Рорика уходит в викинг на запад, и он, Сьевнар, идет вместе со всеми. А потом, к осени, возвращается с богатой добычей, берет у владетелей фиорда надел земли и ставит собственный дом. Морской конунг Рорик не откажет ему в хорошей земле, он любит, когда воины обзаводятся семьями и оседают в его владениях. Такие ратники не уйдут служить другому ярлу. Их дети, вырастая, тоже пополнят будущую дружину Ранг-фиорда…
Бьерн Полторы Руки тоже вроде не возражал отдать дочь замуж за Сьевнара. Он еще не сказал окончательное «да», по рукам они пока не ударили, но лекарь многозначительно крякал, понимающе покачивал головой, что можно расценить как согласие, решил воин.
Так боится Сангриль?
Может, она не любит его? Просто играет в любовь? – холодело внутри.
Стремясь развеять собственные сомнения, Сьевнар слегка касался ее, начинал перебирать мягкие волосы.
И опять – сплетение рук, жадный перехват губ, поцелуи, жалящие как укусы. Истома неудовлетворенной страсти, как жар палящего полдня…
– Не надо, не здесь, не теперь…
– Но когда же?
– Не торопись, любимый, у нас с тобой еще все будет, только не торопись…
– Хорошо… Пусть все будет, как ты хочешь, – покорялся Сьевнар.
Девушка сама должна позаботиться о себе… Будущие дети… Будущий дом… Дети – они такие милые, маленькие беззащитные, такие крохи – вот о ком надо думать в первую очередь…
Не спешить, подождать, рассудить, подумать – это она повторяла часто, даже слишком часто.
– Клянусь чреслами Одина, Отца Отцов, чтобы на свет появились дети, нужно еще кое-что, кроме мыслей и рассуждений! – однажды не выдержал Сьевнар.
Сангриль, округлив глаза, посмотрела на него с искренним недоумением.
Не поняла!
Милая…
– А ты сложишь стих про нашу любовь? – однажды спросила его Сангриль.
– Ты хочешь этого?
– Конечно, хочу! Любая девушка хочет, чтобы скальды рассказывали другим о ее красоте.
– Это еще зачем? – наигранно удивился Сьевнар, слегка поддразнивая ее.
– Все будут знать про меня!
– И что же в этом хорошего? – он все еще дразнился.
– Завидовать будут! – убежденно сказала Сангриль.
Милая…
И круглые, блестящие глаза совсем рядом, и пухлые, манящие губы…
– Ну, как ты не понимаешь?! Мужчины, умирая, уходят в Вингольв и Валгаллу, за пиршественный стол Одина, – обстоятельно объяснила Сангриль, – А женщины, умирая, поселяются в золотых чертогах богинь Асгарда. Но только самые красивые, только те, кто достойны расчесывать волосы богиням.
– Ты и есть самая красивая!
– Ты думаешь?
– Уверен! – горячо подтвердил Сьевнар. – Что тебе красота богинь? Ты сама красивее, чем они все, вместе взятые!
Сангриль серьезно задумалась.
– Нет, красивее, чем богини, быть не стоит, – озаботилась она. – А то они начнут завидовать, ревновать и не возьмут меня к себе. Пусть я буду такая же красивая, но чуть меньше.
– Хорошо, – покладисто согласился Сьевнар. – Ты такая же красивая, как богиня, но чуть меньше.
Сангриль вдруг отвела глаза и резко отстранилась от него. Надула губы, словно всерьез обиделась.
– А почему это я – меньше? – спросила с явным неудовольствием.
Сьевнар слегка растерялся и не нашелся с ответом. Только продолжал гладить ее ладошку. Потом, в наказание, и ладошку выдернули из его рук.
– Если я больше тебе не нравлюсь, так и скажи прямо! – категорично заявила она.
– Девушка не должна вешаться мужчине на шею, и я не собираюсь этого делать!
– Ну что ты! Нравишься, конечно…
– Нравлюсь? Просто нравлюсь? Может, ты хочешь сказать, что не любишь меня, а я тебе просто нравлюсь?!
Ее голубые глаза даже потемнели от негодования.
– Что ты, милая?! Конечно, люблю!
Иногда она все-таки становилось такой – вредной и едкой, как болотная клюква. Словно злобный дух горных троллей вдруг овладевал ей. Тут уже приходилось только руками разводить. Даже не знаешь, что говорить, если к каждому слову цепляются.
Любимая…
– Не любишь – так и скажи! – продолжала надуваться Сангриль. – Можешь уходить хоть сейчас, я никого не держу!
Она хмурилась, и на гладком лбу залегла упрямая складка. Сьевнар уже хорошо знал эту складку. Сангриль, когда что-то обдумывала, всегда напряженно морщила лоб. А думала она, надо признать, крайне неторопливо, если не сказать больше. Со стороны казалось – мысли тяжело скрипят в ее красивой головке. Двигалась она быстро, ловко, а вот думать не умела и не любила, давно уже понял Сьевнар. Подобно многим женщинам и девушкам, мысли и речи ее были сугубо практичными. Когда он пробовал говорить с Сангриль о чем-то отвлеченном, о красоте природы, например, или о ритмах стихосложения, ему начинало казаться, что она просто перестает его понимать. В голубых глазах появлялось скучающее выражение, а пухлые губы недовольно сжимались.
Впрочем, даже недостатки делали ее непередаваемо восхитительной. «Они, недостатки, такие же единственные и неповторимые, как она сама!» – с умилением думал Сьевнар.
Любимая!
– Знаешь, я сложу про тебя самый красивый, самый стих! – пообещал он, чтобы загладить размолвку. – Все скальды на побережье будут повторять твое имя!
– Правда? – она снова повернулась к нему, сменив гнев на милость.
– Обещаю!
2