Чтение онлайн

— Что ты знаешь, глупый? Другіе бывали еще въ худшемъ положеніи, чмъ она, а ихъ спасала моя кума..

Но цыганъ, пренебрегая врой сеньоры Алкапаррона въ мудростть ея кумы, предчувствовалъ, съ ясновидніемъ любви, смертъ своей двоюродной сестры. И на мыз, и въ пол онъ разсказывалъ всмъ о происхожденіи ея болзни.

— Все проклятая шутка сеньорита! Бдняжечка всегда была хиленькая, всегда хворая, а внезапный ея испугъ передъ быкомъ окочательно ее убилъ. Пустъ бы Богъ послалъ…

Но почтеніе къ богатому, традиціонная покорность хозяину удержали на его устахъ цыганское проклятіе. Тотъ вщій воронъ, который, какъ онъ полагалъ, сзываетъ добрыхъ, когда котораго-нибудь изъ нихъ недостаетъ на кладбищ, должно бытъ, уже бдствуетъ, поглаживая клювомъ черныя крылья и готовясь къ карканію для вызова молодой цыганки. Ахъ, бдняжка, Мари-Крусъ! Лучшая изъ всей семьи!.. И чтобы больная не угадала его мыслей, онъ держался на нкоторомъ разстояніи, смотря на нее издали, не отваживаясь приблизиться къ тому углу людской, гд она лежала, растянувшись на цыновк изъ тростника, которую поденщики сострадательно уступили ей.

Сеньора Алкапаррона, увидавъ свою племянницу, два дня спустя посл ночного кутежа, въ жару и не имющей силъ идти въ поле, тотчасъ распознала болзнь съ своей опытностъю ворожеи и лкарки-колдуньи. Это внезалдый испугъ передъ быкомъ «вошелъ въ нее внутрь».

— У бдняжки, — говорила старуха, — были ея… словомъ, эти… извстные; а въ такомъ случа слдуетъ избгатъ испуга. Испорченная кровь бросилась ей на грудъ и душитъ ее. Воть почему она все проситъ пить, точно съ нея мало и цлой рки.

И вмсто всякаго лкарства, старуха, отправляясь со всей своей семьей на разсвт работать въ поле, ставила близъ лохмотьевъ постели кувшинъ, всегда полный водой.

Большую часть дня двушка проводила въ одиночеств, въ самомъ темномъ углу спальни поденщиковъ. Которая-нибудъ изъ дворнягъ, войдя по временамъ въ людскую, кружилась около больной съ глухимъ рычаніемъ, выражавшимъ ея изумленіе, и затмъ, посл подытки лизнуть блдное ея лицо, собака удалялась, отолкнутая безкровными, прозрачными, дтскими руками.

Въ полдень, когда солнечный лучъ проникалъ золотистой лентой въ полумракъ человческой конюшни, веселая муха долетала до темнаго угла, оживляя своимъ жужжаніемъ одиночество больной.

Иногда Сарандилья и его жена заходили провдать Мари-Крусъ.

— Бодрись, двушка; сегодня видъ у тебя лучше. Необходимо лишь одно, чтобы ты освободилась отъ всей этой дряни, которая бросилась теб на грудь.

Больная съ слабой улыбкой протягивала исхудалыя свои руки, чтобы взять кувшинъ, и пила, и пила, въ надежд, что вода потушитъ горячій и удушливый клубокъ, затруднявшій ея дыханіе, передавая всему тлу огонь лихорадки.

Когда солнечный лучъ исчезалъ, жужжаніе мухъ прекращалось и клочокъ неба, обрамленный дверью, принималъ нжный фіолетовый отнокъ, больная чувствовала радость. Это была для нея лучшая пора дня: скоро вернутся ея близкіе. И она улыбалась Алкапаррону и его братьямъ, которые садились на полъ полукругомъ, не говоря ни слова, и смотрли на нее вопросительно, точно желая уловить бглое здоровье. Каждый вечеръ по возвращеніи съ поля тетка ея первымъ дломъ спрашивала, не освободилась ли она отъ этого, ожидая, что у нея выйдетъ ртомъ гніеніе, испорченная кровь, которую внезапный испугъ накопилъ у нея въ груди.

Больную оживляло также присутствіе ея товарищей по работ, поденщиковъ, которые, прежде чмъ зассть за вечернюю похлебку, проводили нсколько минуть съ ней, стараясь ободрить ее суровыми словами. Грозный Хуаионъ говорилъ съ ней каждый вечеръ, предлагая энергичное лченіе, свойственное его характеру:

— Теб нужно сть, дитя, питаться. Вся твоя болзнь — лишь голодъ.

И затмъ онъ подносилъ ей необычайные пищевые продукты, которыми обладали его товарищи: кусочекъ селедки, колбасу, принесенную изъ горъ, и какимъ-то чудомъ уцлвшую въ людской. Но цыганка отталкивала все съ благодарнымъ жестомъ.

— Это ты напрасно, — мы предлагали отъ души. — Оттого ты такъ сморщилась и высохла, оттого и умрешь, потому что не шь.

Хуанонъ подкрплялся въ этой мысли, видя крайнее исхуданіе двушки. На ней не было уже и малйшаго признака плоти, слабые мускулы ея анемичнаго тла словно улетучились. Оставался лишь костяной скелеть, обозначавшій свои углы изъ-подъ матовой близны кожи, тоже, казалось, утончавшейся до прозрачной плевы. Вся жизнь ея словно сосредоточилась въ ввалившихся ея глазахъ, все боле черныхъ, все боле дв дрожащія капли ила въ глубин синеблдныхъ глазныхъ ея впадинъ.

Ночью Алкапарронъ, сидя на корточкахъ сзади ея постели, избгая ея взглядовъ, чтобы свободне плакать, видлъ при свт свчи до чего стали прозрачными ея уши и ноздри.

Надсмотрщикъ, встревоженный состояніемъ больной, совтовалъ позвать изъ города доктора.

— Это не по-христиански, тетка Алкапаррона, бдная двушка умираетъ какъ ждвотное.

Но она съ негодованіемъ протестовала:

— Доктора? Доктора созданы только для сеиьоровъ, для богатыхъ. А кто заплатитъ за него?… Притомъ во всю свою жизнь она не нуждалась въ доктор и дожила до старости. Люди ея плмени, хотя и бдные, имютъ свой небольшой запасъ науки, къ которой часто прибгаютъ и гаши [11] .

И позванная ею, явилась на мызу ея кума, древнйшая цыганка, которая пользовалась большой славой цлительницы въ Херес и его окрестностяхъ.

Выслушавъ Алкапаррону, старуха ощупала несчастный скелетъ больной, одобряя вс предположенія своей пріятельницы. Она права: это внезапный испугъ, испорченная кровь, которая бросилась двушк на грудь и душитъ ее.

Цлый вечеръ он проходили вдвоемъ по сосднимъ холмамъ, отыскивая травы, и попросили у жены Сарандильи самыя нелпыя снадобья для знаменитой припарки, которую собирались смастерить. Ночью обитатели людской молчаливо съ легковрнымъ уваженіемъ поселянъ ко всему чудесному, наблюдали манипуляція, двухъ колдуній кругомъ горшка, придвинутаго къ огню.

Больная смиренно выпила отваръ и дала обложитъ себ грудъ припаркой, таинственно приготовленной двумя старухами, какъ будто въ ней заключалосъ сверхъестественное могущество. Кума, не разъ длавшая чудеса, отрицала свою мудрость, если раньше двухъ дней ей не удастся потушитъ огненный клубокъ, душившій двушку.

Но два дня прошли, и еще два дня, а бдная Мари-Крусъ не чувствовала облегченія.

Алкапарронъ продолжалъ плакать, уходя изъ людской, чтобы больная не слышала. Съ каждымъ днемъ хуже ей! Она не можетъ лежать, задыхается. Его мать перестала уже ходить въ поле, и оставалась въ людской, чтобы ухаживать за Мари-Крусъ. Даже когда она спала, нужно было ее приподымать, и поддерживать въ сидячемъ положеніи, въ то время какъ грудь ея волновалась словно хрипніемъ сломаннаго раздувательнаго мха.

— Ахъ, Господи! — стоналъ цыганъ, теряя послднюю надежду. — Совершенно такъ, какъ птички, когда ихъ ранятъ.

Рафаэль не смлъ ничего совтовать семь, и входилъ повидать больную только лишь въ то время, когда поденщики были въ пол.

Болзнъ Мари-Крусъ и кутежъ на мыз хозяина поставили его во враждебныя отношенія ко всмъ обитателямъ людской..

Нкоторыя изъ двушевъ, когда къ нимъ вернулся разумъ посл той пьяной ночи, ушли, домой, въ горы, не желая больше оставаться на мыз. Он ругали манихеросъ [12] , заботливости которыхъ родные поручили ихъ, а т первые посовтовали имъ идти съ дономъ-Луисомъ. И посл того, какъ он разгласили среди рабочихъ, вернувшихся въ воскресенье вечеромъ, случившееся наканун ночью, он одн пустились въ обратный путь домой, разсказывая всмъ о скандалахъ на мыз.

Поденщики, вернувшись въ Матансуэлу, уже не застали тамъ хозяидъ. Онъ и вся его компанія, хорошенько проспавшись, ухали въ Хересъ, какъ всегда веселые и шумно развлекаясь. Въ негодованіи своемъ рабочіе возложили всю отвтственность за случившееся на надсмотрщика и на все правительство мызы. Сеньорито былъ далекъ, да притомъ же они ли его хлбъ.

Нкоторые изъ тхъ, которые оставалисъ въ людской въ ночь кутежа, должны были взять разсчетъ и искать работу на другахъ мызахъ. Товарищи были возмущены. Готовились удары кинжаловъ. Пьяницы! Изъ-за четырехъ бутылокъ вина они продали двушекъ, годившихся имъ въ дочери!..