Чтение онлайн

И когда онъ снова застоналъ, подумавъ объ умершей, ему отвтилъ хоръ плачущихъ, сопровождавшихъ двуколку.

— А-а-а-ай!.. Моя двочка умерла! Мое сверкающее солнце! Мое нжное сердечко!

И цыганята на крики матери отвчали взрывомъ жалобныхъ воплей, чтобы и темная земля, и синее пространство, и яркіе сверкавшія звзды хорошенько проникнулись бы тмъ, что умерла ихъ двоюродная сестра, нжная Мари-Крусъ.

Сальватьерра чувствовалъ, что имъ овладло это трагическое и шумное горе, скользившее сквозь тьму ночную, раздаваясь въ безмолвіи полей.

Алкапарронъ пересталъ стонать.

— Скажите мн, сеньоръ, вы, который столько знаете. Думаете ли вы, милость ваша, что я когда-нибудь увижусь снова съ моей двоюродной сестрой?…

Ему необходимо было это узнать, его мучила тоска сомннія, и замедляя шагъ, онъ умоляюще смотрлъ на Сальватьерру своими восточными глазами, блествшими въ полумрак отливами перламутра.

Революціонеръ взволновался, увидавъ томленіе этой искренней души, умолявшей въ своемъ гор о луч утшенія.

Да, онъ опять увидится съ нею; это онъ подтвердилъ ему съ торжественной серьезностью. Боле того, онъ во всякое время будетъ соприкасаться съ нчто такимъ, что составляло часть ея существа. Все, что существуетъ, остается въ мір; и только мняется форма, ни одинъ атомъ не теряется. Мы живемъ окруженные тмъ, что было прошлымъ, и тмъ, что иметъ быть будущимъ. Останки лицъ, которыхъ мы любили, и составныя части тхъ, которыя въ свою очередь будутъ любить насъ, носятся вокругъ насъ, поддерживая нашу жизнь.

Сальватьерра, подъ давленіемъ своихъ мыслей, чувствовалъ потребность исповдываться кому-нибудь, говорить съ этимъ простодушнымъ существомъ о своей слабости и своихъ колебаніяхъ передъ тайной смерти. Это было желаніе изложить свою мысль съ увренностью не быть понятымъ, излить свою душу, подобно тому, какъ онъ это видлъ у великихъ шекспировскихъ дйствующихъ лицъ, королей въ несчастіи, вождей, преслдуемыхъ судьбой, которые братски довряли свои мысли шутамъ и безумцамъ.

Этотъ цыганъ, котораго вс осмивають, выступалъ теперь возвеличенный внезапно горемъ, и Сальватьерра чувствовалъ необходимость передать ему свою мысль, точно онъ ему братъ.

Революціонеръ тоже позналъ страданіе. Горе длало его трусомъ; но онъ не раскаявался, такъ какъ въ слабости онъ находилъ сладость утшенія. Люди изумлялись энергіи его характера, стоицизму, съ которымъ онъ встрчалъ преслдованія и физическія муки. Но все это проявлялось въ немъ лишь въ борьб съ людьми, передъ недобдимой тайной смерти жестокой, неизбжной, вся энергія его уничтожалась.

И Сальватьерра, словно забывая присутствіе цыгана и говоря самъ съ собой, вспомнилъ, какъ гордо онъ вышелъ изъ тюрьмы, бросая вновь вызовъ преслдованіямъ, и затмъ вспомнилъ недавнюю свою поздку въ Кадиксъ, чтобы видть уголокъ земли близъ стны, среди мраморныхъ крестовъ и надгробныхъ плитъ. И это быдо все, что имется у него посл существа, наполнявшаго его мысль? Отъ матери его, оть старушки доброй и нжной, какъ святыя женщины христіанскихъ религій — остался лишь только этотъ четвереугольникъ свжеразрытой земли, и дикія цвтущія маргаритки? Утратилось навки нжное пламя ея глазъ, звукъ ея ласкающаго голоса, надтреснутаго отъ старости, который съ дтскимъ пришептываніемъ звалъ Фернандо, «дорогого Фернандо».

— Алькапарронъ, ты не можешь понять меня, — продолжалъ Сальватьерра дрожащимъ голосомъ. — Быть можетъ для тебя счастіе, что у тебя дтская душа, позволяюшая теб и въ гор и въ радости быть втреннымъ и непостояннымъ, какъ птичка. Но выслушай меня, хотя ты меня и не поймешь. Я не отрекаюсь отъ того, чему научился; я не сомнваюсь въ томъ, что знаю. Загробная жизнь — ложь, гордая мечта человческаго эгоизма; и небо религій тоже ложь. Люди эти говорятъ во имя поэтическаго спиритуализма, а вчная ихъ жизнь, ихъ воскресеніе тлъ, ихъ загробныя радости и наказанія отдаютъ матеріализмомъ, отъ котораго тошнитъ. Для насъ не существуетъ иной жизни, кром земной; но ахъ, передъ саваномъ, изъ земли покрывающемъ могилу моей матери, я впервые почувствовалъ, что убжденія мои пошатнулись. Насъ нтъ больше, когда мы умираемъ, но нчто наше остается у тхъ, которые замщаютъ насъ на земл; нчто, которое не только есть атомъ, питающій новыя жизни; нчто неосязаемое и неопредленное, личная печать нашего существованія. Мы словно рыбы въ мор; понимаешь ли ты меня, Алкапарронъ? Рыбы живутъ въ той же вод, въ которой мы существуемъ: пространство и земля; мы живемъ, окруженные тми, которые были, и тми, которые будутъ. И я, другъ Алкапарронъ, когда чувствую желаніе плакать, вспоминая, что нть ничего подъ этой земляной насыпью, вспоминая печальное ничтожество окружающихъ ее цвтковъ, думаю, что мать моя не вся подъ землей, что нчто вырвалось отуда и оно обращается среди жизни, оно прикасается ко мн, привлеченное таинственной симпатіей, и сопровождаетъ меня, окружая лаской столь сладострастной, какъ поцлуй… «Ложь», кричитъ мн голосъ мысли. Но я не слушаю его; я хочу мечтать, хочу сочинять прекрасный обманъ на утшеніе себ. Быть можетъ, въ этомъ втерк, прикасающемся къ нашему лицу, есть нчто оть тхъ нжныхъ и дрожащихъ рукъ, которыя ласкали меня въ послдній разъ передъ тмъ, какъ я отправился въ тюрьму.

Цыганъ пересталъ стенать, и смотрлъ на Сальватьеppa своими африканскими глазами, расширенными изумленіемъ. Онъ нe понималъ большую частъ его словъ, но изъ нихъ ему свтила надежда.

— Судя по этому, милость ваша думаетъ, что Мари-Кру не совсмъ умерла? Что я смогу еще увидть ее, когда воспоминаніе о ней будетъ душить меня?

Сальватьерра чувствовалъ, что на него повліяли вопли цыганъ, агонія Мари-Крусъ, при которой онъ присутствовалъ, трупъ, качавшійся въ двуколк нсколько шаговъ впереди него. И грустная поэзія ночи, съ ея безмолвіемъ, прерываемая по временамъ воплями скорби, вливалась ему въ душу.

Да, Алкапарронъ будетъ чувствовать вблизи свом дорогую умершую. Нчто ея пахнеть ему въ лицо какъ благоуханіе, когда онъ будетъ копатъ землю лопатой и изъ новой борозды до обонянія его донесется свжесть разрыхленной почвы. Нчто изъ души ея будеть также и въ колосьяхъ пшеницы, въ мак, вкрапливающемъ тамъ и сямъ красный цвтъ въ золотыя полосы хлбныхъ нивъ, нчто будеть и въ птицахъ, воспвающихъ разсвть, когда человческое стадо идетъ на закланіе, въ горныхъ кустарникахъ, надъ которыми порхаютъ наскомыя, испуганныя бгомъ кобылъ и гнвнымъ мычаніемъ быковъ.

— Кто знаетъ, — продолжалъ революціонеръ, — нтъ ли — теперъ въ этихъ звздахъ, словно взирающихъ въ высь очами своими, нчто изъ блеска тхъ другихъ очей которыя ты такъ любилъ, Алкапарронъ?

Но взглядъ цыгана выдавалъ его изумленіе, имвшее въ себ кой что похожее на состраданіе, словно онъ считалъ Сальватьерру безумнымъ.

— Тебя пугаетъ величина міра по сравненію съ малостью твоей бдной умершей и ты отступаешь. Сосудъ слишкомъ великъ для одной слезы: это несомннно. Но точно также и капля теряется въ мор… тмъ не мене она тамъ находится.

Сальватьерра продолжалъ говорить, какъ будто онъ желалъ убдить самого себя. Что значщть величина или малостъ? Въ капл жидкости существують милліоны и милліоны существъ, имющія вс собственную жизнь: также какъ и люди, населяющіе планету. И одного лишь изъ этихъ безконечно-малыхъ организмовъ достаточно чтобы убить человческое существо, чтобы эпидеміей истребить массу народа. Почему люди не могутъ вліять на микробы безконечности въ этой вселенной, въ ндрахъ которой остается сила ихъ индивидуальности?

Но затмъ революціонеръ, казалось, сомнвался въ своихъ словахъ, раскаивался въ нихъ.

— Быть можеть, это врованіе равносильно трусости: ты не можешь понять меня, Алкапарронъ. Но, увы! Смерть! незнакомка, которая шпіонитъ и слдитъ за нами, насмхаясь надъ нашими тщеславіями и нашими утхами!.. Я ее презираю, смюсь надъ ней, жду ее безъ страха, чтобы наконецъ отдохвуть: и подобно мн и многіе другіе. Но мы, люди, любимъ, и любовь понуждаетъ насъ дрожать за тхъ, которые насъ окружаютъ: она подрзываетъ нашу энергію, и мы падаемъ ницъ, труся и дрожа передъ этой колдуньей, сочиняя тысячи обмановъ, чтобы найти себ утшеніе въ ея преступленіи. Ахъ, если бы мы ихъ любили… какимъ храбрымъ и отважнымъ существомъ былъ бы человкъ!

Двуколка съ своимъ тряскимъ ходомъ ухала впередъ, оставивъ позади цыгана и Сальваьерру, которые останавливались, чтобы говорить. Они уже не видли ее. Имъ служили указаніемъ дальній ея скрипъ и плачъ семьи, идущей позади двуколки, и снова принявшейся за свое скорбвое пніе.

— Прощай, Мари-Кру! — кричали малютки, точно служки похорогной религіи. — Наша двоюродшая сестра умерла!..

Когда они замолкали на мгновеніе, раздавался голосъ старухи, полный отчаянія, пронзительный, точно голосъ жреца скорби.