Чтение онлайн

— Дло идетъ на ладъ, — говорилъ онъ приказчику, насмшливо мигнувъ глазами. — Разбойники эти впадуть въ уныніе, видя, что съ помощью женщинъ и нсколькихъ почтенныхъ виноградарей мы кончимъ работу, ни мало не нуждаясь въ нихъ. По вечерамъ у насъ пляска и благопристойный кутежъ, сеньоръ Ферминъ, чтобы негодяи эти узнали и бсились бы.

Такимъ образомъ проходилъ виноградный сборъ, среди музыт, пиршества и вина, щедро раздаваемаго изъ лучшихъ сортовъ.

По вечерамъ домъ виноградныхъ давиленъ, имвшій какой-то моеастырскій оттнокъ, вслдствіе своего безмолвія и строгой дисциплины, когда въ Марчамало находился донъ-Пабло Дюпонъ, теперь оглашался до поздней ночи шумными празднествами.

Поденщики забывали о ночномъ отдых, чтобы пить господское вино. Двушки, привыкшія къ нужд, царившей въ мызныхъ людскихъ, широко раскрывали изумленные глаза, точно он видли осуществленными изобиліе и довольство тхъ чудесныхъ сказокъ, которыя он слышали на вечеринкахъ. Ужинъ былъ великолпный. Донъ-Луисъ платилъ не считая.

— Вотъ что, сеньоръ Ферминъ: пусть привозятъ говядину изъ Хереса: пусть вс эти двушки дять до отвала, пусть пьютъ, пусть пьянютъ: я беру на себя вс расходы. Мн хочется, чтобы та сволочь видла, какъ мы хорошо угощаемъ покорныхъ работниковъ.

И лицомъ въ лицу, съ признательнымъ полчищемъ двушекъ, онъ скромно говорилъ:

— Когда увидите забастовщиковъ, скажите имъ, какъ угощаютъ Дюпоны своихъ работниковъ. Правду, — одну лишь правду.

Въ теченіе дня, когда солнце сжигало землю, распаляя блесоватыя покатости Марчамалы, Луисъ спалъ подъ аркадами дома, съ бутылкой, стоявшей около нeго и снабжающей его прохладой, протягивая время отъ времени свою сигару Чиво, чтобы онъ зажегъ ее.

Луисъ находилъ еще новое, неиспытанное имъ удовольствіе, разыгрывая хозяина обширнаго имнія; ему искренно казалось, что онъ выполняетъ великую соціальную функцію, созерцая изъ своего тнистаго убжища работу столькихъ людей, согнувшихся и задыхающихся подъ огненнымъ дождемъ солнца.

Двушки виднлись всюду на склонахъ холмовъ, сь своими цвтными юбками, словно стадо голубыхъ и розовыхъ овецъ. Мужчины, въ рубахахъ и штанахъ, двигались на четверенькахъ, точно блые козлы. Они переправлялись отъ однихъ лозъ къ другимъ, ползая на живот по пылающей земл. Лозы разбрасывали красноватые и зеленые гроздья свои въ уровень съ почвой, и виноградныя ягоды покоились на извести, передавшей имъ до послдней минуты свою производительную теплоту.

Другія двушки поднимали по холмамъ вверхъ большія корзины срзаннаго винограда, чтобы сложить его въ виноградныхъ давильняхъ, и проходили постоянной вереницей передъ сеньоритомъ, который, лежа въ растяжку на буковомъ диван, покровительственно улыбался, размышляя о красот труда и извращенности сволочи, претендующей перевернуть міръ, столь мудро организованный.

Иногда, наскучивъ молчаніемъ, онъ звалъ къ себ приказчика, ходившаго съ холма на холмъ, надзирая за работой.

Сеньоръ Ферминъ садился на корточкахъ передъ нимъ, и они говорили о забастовк и о свдніяхъ, получаемыхъ изъ Хереса.

Приказчикъ не скрывалъ своего мрачнаго взгляда на вещи. Упорство рабочихъ все усиливается.

— Голодъ очень великъ, сеньорито — говорилъ онъ съ убжденіемъ сельскаго жителя, считающаго желудокъ побудителемъ ко всмъ дйствіямъ. А кто говорить голодъ, подразумваетъ безпорядки, палочные удары, стычки. Прольется кровь и въ тюрьм готовится помщеніе для многихъ… Будетъ чудо, если дло не кончится тмъ, что плотники возведутъ эшафотъ на площади de la Carcel.

Старикъ, казалось, чуялъ катастрофу, но смотрлъ на приближеніе ея съ эгоистическимъ спокойствіемъ, такъ какъ двое людей, которымъ была отдана его любовь, находились вдали.

Сынъ его ухалъ въ Малагу, по порученію своего принципала, въ качеств довреннаго лица, по длу одного банкротства, и находился тамъ, занятый пересмотромъ счетовъ и спорами съ друтми кредиторами. Пусть бы онъ не возвращался годъ! Сеньоръ Ферминъ боялся, чтобы вернувшись въ Хересъ, онъ не скомпрометировалъ бы себя, покровительствуя забастовщикамъ, побужденный къ тому наставленіемъ своего учителя Сальватьерры, привлекавшимъ его на сторону уничиженныхъ и мятежниковъ. Что же касается дона-Фернандо, уже долгіе дни онъ выбылъ изъ Хереса подъ охраной жандармеріи.

Когда началась забастовка, богатые дали ему косвенно знать, это ему необходимо какъ можно скорй удалиться изъ всей губерніи. Онъ одинъ отвтственъ за все то, что происходитъ. Его присутствіе возбуждаетъ рабочій народъ, длая его столь же дерзкимъ и мятежнымъ, какъ во времена «Черной руки». Главные агитаторы рабочихъ союзовъ, относившіеся съ благоговніемъ къ революціонеру, просили его бжать, одпасаясь за его жизнь. Указанія власть имущихъ равнялись угроз смерти. Рабочіе, привыкшіе въ репрессіямъ и насилію, дрожали за Сальватьерру. Быть можетъ его убьютъ гд-нибудь ночью на улиц, такъ что правосудіе никогда не откроетъ убійцу. Могло случиться, что власть, пользуясь далекими загородными экскурсіями Салъватьерры, подвергнетъ его смертельнымъ пыткамъ, или упразднитъ палочными ударами, какъ это длалось не разъ съ другими, боле незначительными людьми, чмъ онъ.

Но донъ-Фернандо отвчалъ на эти совты упорнымъ отказомъ. Онъ здсь по своему желанію и останется здсь… Наконецъ власти открыли одинъ изъ многихъ судебныхъ процессовъ, еще подлежащихъ разбирательству за его пропаганду соціальной революціи, судья вызвалъ его въ Мадридъ, и донъ-Фернандо былъ силой вынужденъ предпринять путешествіе въ сопровожденіи жандармовъ, словно ему на роду было написано путешествовать всегда между двумя ружьями.

Сеньоръ Ферминъ радовался такому ршенію вопроса. Пусть бы Сальватьерру держали подольше въ Мадрид! Пусть бы онъ вернулся не раньше, какъ черезъ годъ! Онъ зналъ дона-Фернандо, и былъ увренъ, что, еслибъ онъ остался въ Херес, не замедлилъ бы вскор послдовать взрывъ возстанія голодныхъ, за которымъ вслдъ явилась бы жестокая репрессія, и для дона-Фернандо тюрьма быть можетъ на всю жизнь.

— Это кончится кровью, сеньорито, — продолжалъ приказчикъ.

— До сихъ поръ бастуютъ одни лишь виноградари, но подумайте о томъ, милость ваша, что теперь какъ разъ самый тяжелый мсяцъ для полевыхъ работниковъ. Везд кончена молотьба, а пока еще начнется посвъ тысячи и тысячи поденщиковъ со скрещенными руками готовы плясать подъ какую угодно дудку. Сеньорито увидитъ, что они и т и другіе — не замедлятъ соединиться и тогда пойдетъ исторія. На мызахъ начались уже пожары сноваловъ, а виновники ихъ такъ и остаются не раскрытыми.

Дюпонъ воспламенялся. Тмъ лучше: пусть они соединяются вс, пусть скоре возстаютъ, чтобы проучить ихъ и принудить вернуться къ повиновенію и спокойствію. Онъ желаетъ мятежа и столкновенія еще сильне, чмъ работники.

Приказчикъ, удивленный его словами, качалъ головой.

— Плохо, очень плохо, сеньорито. Миръ съ кровью — плохой миръ. Лучше сговориться по хорошему. Пусть вритъ его милость старику, который самъ былъ очевидцемъ пронунсіамента и революціи.

Въ другія утра, когда Луисъ Дюпонъ не чувотвовалъ желанія бесдоватъ съ приказчикомъ, онъ шелъ въ домъ, отыскивая Марію де-ла-Лусъ, работавшую въ кухн.

Веселость двушки, свжесть этой здоровой смуглянки вызывали въ Сеньорито нкоторое волненіе. Добровольное цломудріе, хранимое имъ въ уединеніи своемъ, значительно увеличивало въ его глазахъ прелести поселянки. Онъ всегда чувствовалъ нкоторое расположеніе къ двушк, встрчая въ ней хотя и скромныя, но пикантныя и здоровыя прелести, словно благоуханье полевыхъ травъ. Теперь же, въ его уединеніи, Марія де-ла-Лусъ казалась ему превосходящей Маркезиту и всхъ пвичекъ и веселящихся двушекъ Хереса.

Но Луисъ сдерживалъ свои порывы и скрывалъ ихъ подъ личиной искренняго доврія, воспоминанія дтскаго братанія. Когда онъ позволялъ себ какую-нибудь дерзость, возмущавшую двушку, тотчасъ же онъ прибгалъ къ воспоминанію дтскихъ лтъ. Вдь они все равно, что братъ и сестра? Вдь они росли вмст?…