Чтение онлайн

– Эгей! Молодка! Ходи скорей! Подвезу!

Василиса ускорила шаг и, подойдя к кошевке, в странной нерешительности остановилась сбоку.

– Чего стоишь? Садись.
– Только теперь Петр узнал Василису - всего час назад он видел ее у писаря Важенина.

– Ой, спасибо вам, господин Лигостаев, - запинающимся от волнения голосом проговорила она.

– Для господина у меня шуба овчинная!
– засмеялся Петр.

Морозно было в эту чистую, снежную ночь. Петр стащил с руки барашковую рукавицу и снял с усов иней. Оттого, что она смущенно и робко назвала его господином, ему вдруг весело стало...

– Да и я не барыня, и тоже в шубенке, - плохо соображая от возбуждения, заговорила Василиса. Торопливо усаживаясь рядом с Петром, она как во сне чувствовала, что у нее сейчас замрет сердце и остановится на веки вечные...
– Я-то вас уж давно знаю. Сколько раз видела на лесном складе, - продолжала она для того, чтобы только не молчать.

– А я вас раньше что-то не примечал, а вот только сегодня...
– Петр неловко умолк и пустил коня шагом.

– А сегодня что?
– повернув к нему закутанную шалью голову и горячо дыша прямо ему в ухо, спросила Василиса.

– Когда у писаря были... Ну и приметил...
– Теплое дыхание девушки щекотало ему щеку. Он покосился на Василису и увидел в белой полутьме живые, искрящиеся ее глаза. Волнение мгновенной искрой передалось и ему. В это время кошевка сильно качнулась, раскатилась на крутоватом ухабе, и плечи их плотно прижались. Василиса неожиданно ткнулась кончиком холодного носа в его небритую, колючую щеку и неловко притихла. Они молчали.

Упруго переступая коваными копытами, Ястреб бодро шел веселым, танцующим шагом. А вокруг лежало снежное поле, такое голубое и чистое, что у Василисы остановилось дыхание. Петр Николаевич, глядя на статный круп коня, думал о чем-то своем.

– А писарь, это ваш друг?
– грея в варежках начавшие зябнуть руки, спросила Василиса.

– Ну да, друг, - рассеянно ответил Лигостаев.

– Он, наверное, говорил вам обо мне?

– Ишь ты, какая любопытная!
– усмехнулся Петр и, перейдя вдруг на простой, отеческий тон, который лучше и короче сближает людей, спросил: А как тебя зовут?

– Меня зовут Василисой, а по-нашему - Ваской...

– Как это по-вашему?

– Ну, значит, по-рабочему, - охотно пояснила она.
– А вы Петр Николаевич. Я давно знаю... Я ведь все про вас знаю, - тихо добавила Василиса.

– Смотри какая всезнайка, - добродушно заметил Петр.

– О-о! Вы известный!

– Чем же? И что ты такое можешь обо мне знать?

– Все... Я дочь вашу много раз видела: и на складе лесном, и на скачках в ауле. Она мне очень понравилась...
– наивно и сердечно проговорила она.

– Это могло быть...
– раздельно ответил Петр.

– А кто ее не знает?
– продолжала Василиса.
– Красивая и смелая, а я таких люблю.

– Скажи на милость! И про то, как она от мужа убегла, тоже знаешь? насмешливо спросил он. Казалось, что позорная история с его дочерью, как злой рок, преследует его на каждом шагу, куда бы он ни ступил и с кем бы ни повстречался.

– Да ведь об этом все знают... Но я скажу одно...
– Василиса чуть приподнялась, одернув широкую юбку, и, поудобней усевшись на сене, продолжала: - Я скажу одно: ежели бы меня насильно отдали, я бы на ее месте тоже так сделала, а может, и похуже, - с отчаянной в голосе решимостью проговорила она.

– Хуже уж не бывает, - сказал Петр.

– Нет, бывает, - упрямо и твердо возразила Василиса.

– Ишь ты, какая бойкая!

– Еще не так случается, - продолжала она.
– А нашему брату, бабе, тетехой быть, так совсем замордуют и, как букашку, растопчут...

– Если хочешь знать, - все больше удивляясь и волнуясь, говорил Петр, - если ты уж знаешь про дочь, так я тебе скажу, что никто ее не неволил, насильно не выдавал...

– Вы меня простите, может, я не так сказала. Я этого не знала. Все так говорят, ну и я тоже...

– Ее была воля. Сама виновата, - жестко сказал Петр и глубоко вздохнул.

– Это другое дело. Раз вы ее не неволили - значит, вы хороший и добрый отец, - быстро проговорила Василиса и тоже вздохнула.

– А у тебя родители есть?

– Нет. Я сирота.

– Ты, кажется, на каторге была? За что угодила?
– спросил он и тут же пожалел об этом. Не хотелось обижать и без того обиженную, а получилось наоборот.

– Долго рассказывать, - скупо ответила Василиса.

– Да и не надо... Так сболтнул, не подумавши. Ты на меня, молодка, не серчай.
– Петр откинул на спину тяжелый, заиндевевший воротник тулупа и перебрал в руках ременные вожжи.

– А чего же мне серчать на вас? Ну была и была... Можно и рассказать... Жила у помещика в работницах, совсем еще девчонка шестнадцати годов... Вот и вздумал он попользоваться... Порешил, что овечка глупенькая... А я его кипятком...
– чуть слышно проговорила Василиса и начала торопливо смахивать с темной шубейки летевший от конских копыт снег.

– Эх ты, ядреный корешок!

Петр Николаевич ахнул, сильно натянул вожжи. Ястреб, мотнув сухощавой головой, скорым и ловким перехватом передних ног чутко и плавно перешел на сильную рысь. Вместе с ошметками снега в лицо Василисе резко ударил хлесткий ветер. Казалось, что под конскими копытами вьюжилась и пенисто кипела косматая снежная буря. Она слепила глаза и сладко сжимала замиравшее от быстрой езды сердце.

– Жив остался?
– под стук копыт и скрип полозьев, посматривая на попутчицу сбоку, громко крикнул Петр Николаевич.

– Кто?
– повернув к нему голову с растрепавшейся на плечах шалью, не поняв его вопроса, спросила Василиса.

– Да тот! Помещик поганый!

– Не знаю!
– закрывая лицо пестрой варежкой, ответила она.

– Вилы ему в бок, в харю! А ну айда!
– гаркнул Петр и тряхнул вожжами.

Выхлестывая подковами четкую под копытами дробь, Ястреб податливо рванулся вперед. Ветер полыхнул в лицо колючим снежным ураганом и закидал плотными комками всю кошевку. Петр Николаевич придержал коня, уговаривая его самыми ласковыми словами, остановил совсем и вылез из кошевки. Василиса тоже поднялась, отряхнув снег, облегченно вздохнув, проговорила:

– Ох и славно!

Петр Николаевич вытащил из передка кошмовую полость и заботливо укрыл ею ноги Василисы. Он видел ее тугие ноги в жестких чулках, плотно втиснутые в старые, подшитые валенки-обноски, и толстую, из какой-то грубой материи юбку. "На такие ноги-то надо бы, как у Степки, расписные поярковые надеть", - подумал Петр и, глухо кашлянув, снова взялся за вожжи.

– Теперче будет тебе теплее, - сказал он участливым голосом.

– Да вы не беспокойтесь... Я привычная к холоду, - вытирая лицо жиденькой, давно выносившейся варежкой, ответила она, чувствуя, как тревожно колотится ее сердце и жарко пылают исхлестанные снегом щеки. Для нее это была первая в жизни мужская и нетягостная забота. Смущенной, неловкой улыбкой озарилось ее лицо. Из глаз неудержимо полились не видимые в темноте слезы...