Чтение онлайн

– Извини, братец. Я в полном расстройстве.
– Бояновский передал свой разговор с Гинцбургом во всех подробностях.
– Ты что-нибудь знаешь об этом?
– наседал он на развалившегося в кресле управляющего.

– Слыхал, Николай Иваныч, слыхал... Как же не слыхать? Дело-то вон какое задумали!
– подтвердил Белозеров.

– Так, значит, знал про эту закулисную махинацию и молчал?

– Вот тебе раз! Я полагал, что вы лучше меня знаете. Вы тут в столице, а мы в тайге, - лукавил Белозеров.

– Ловко, ловко...
– повторял Бояновский.
– Кто же вел переговоры? спросил он.

– Масштабно шло, Николай Иваныч...
– самодовольно поглаживая подбородок, говорил Белозеров.
– Посредником была горнопромышленная корпорация.

– Мы будем протестовать!
– категорически заявил Бояновский.

– А стоит ли, Николай Иваныч?
– усмехнулся Белозеров и прищурил глаз.

– Мы этого дела так не оставим!

– Напрасно вы расстраиваетесь. Ей-ей, напрасно...

– Почему?

– Этому делу, кажется, сам министр помогал...

– Господин Витте?

– Вот именно!

– Это правда?
– выкрикнул Бояновский.

– Если хотите, перекрещусь. Дело-то стоящее! Ну сами посудите: лорд Гаррис с компанией вкладывают в него почти полтора миллиона фунтов стерлингов. Это значит - пятнадцать миллионов русских рублей. Добрый куш. На эти денежки ой как можно развернуться!

– На каких же условиях? Впрочем, я сам узнаю. Теперь детали уже не имеют никакого значения. Честь имею.

Бояновский поклонился и устало опустился в кресло.

– Да будет вам, Николай Иваныч! Все останется по-старому, ей-ей, так!
– успокаивал его Белозеров, понимая, что директору банка не хочется упускать из своих рук золотые дела на Лене.

– Ошибаетесь, голубчик. Все станет иначе...

– Поверьте, ничего не изменится. Да и условия подходящие, - сказал Белозеров и распрощался.

В истории Ленских приисков началась новая финансовая и политическая эра.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

На прииске Васильевском, в крайней, занесенной снегом избушке тускло мерцает семилинейная лампа, едва освещающая небольшую, с низким потолком комнатку, отделенную тонкой дощатой перегородкой от комнаты хозяйки.

На лежанке уютно мурлычет серый котенок, которого Маринка подобрала осенью на улице. Оторвавшись от книги, она подкрутила побольше фитилек в лампе и, закутавшись в оренбургский платок, глубоко задумалась. Ночь длинна, тосклива - и начитаешься, если есть что читать, и наплачешься. Ожидание ребенка теперь уже как-то не радует, а страшит. После тяжких, удручающих мытарств по этапу, после арестантских камер и глумливых полицейских допросов сердце Марины как будто закаменело, ожесточилось, казалось, что счастье сверкнуло, словно капля утренней росы в цветочной чашечке, и навсегда испарилось в этой сумрачной таежной глухомани.

"А дома, в Шиханской, завтра будут праздновать рождество. Мальчишки в новеньких дубленых полушубках, в валенках, так славно пахнущих опаленной шерстью, побегут по хрустящему снегу со двора на двор и в каждой избе будут славить Христа.

"Рождество твое, Христе боже наш, воссияй миру и свет разума!" тоненьким голоском запоет какой-нибудь сынишка Важенина. А стоящий у порожка теленок в это время начинает лизать новую шубенку, а потом и жевать примется. "Небо звездою учахуся... Тпруся, дурак!.." - отбивается от телка варежкой огорченный и растерянный славельщик. "Свет разума!" Если бы знали шиханские казачки, какой здесь, на Витиме, свет!"

Кодар сейчас работает на шахте и живет, как все каторжные, в арестантском бараке. Маринка часто носит ему в арестантский барак еду и один раз в неделю чистое, выстиранное ее руками белье. Пока еще водятся деньги, которые ей иногда присылает старый Тулеген, она подкармливает Кодара, и не только его, и не только Кодару стирает белье. После неудачного побега ей редко удается поговорить с Кодаром с глазу на глаз. Раз арестант некрещеный и они не венчаны, то она считается не женой Кодара, а вольной сожительницей.

Подрядчик Берендеев преследует ее с бычьим упрямством. "Хорошо, что Кодар пока об этом не знает", - думается Маринке. Сегодня она носила ему праздничную передачу. Им удалось несколько минут побыть наедине. Он сильно изменился. Лицо вытянулось и пожелтело. Но он все время утешает Маринку.

– Здесь много добрых людей, Мариша.
– Он научился хорошо говорить по-русски.

– Тебе всегда так кажется, милый мой, - вздыхает Марина. Ее тяжко угнетает вид этих измученных людей в серой одежде и с такими же серыми лицами.

– Ты не смотри, что они так плохо выглядят, - угадывая ее мысли, говорит Кодар.
– Тут есть умные, хорошие люди. Солдаты есть, моряки, студенты, есть ученые. Вот придет весна, мы далеко уйдем отсюда. Теперь уж нас не поймают... Я знаю, как надо уходить...

– Надо уходить одному, - вставляет Марина.

– Почему одному?

Кодар поднимает на нее удивленные глаза и не может понять, почему она так говорит.

– Теперь я уж не смогу...
– вздыхает Марина и, отвернувшись, вытирает концом пухового платка не то глаза, не то сухие, жаркие губы.

– Вот тебе раз!
– вырывается у Кодара.

– Ты только не сердись, дружочек, - просительно и ласково говорит Марина.
– Я тебе должна многое сказать... Мы так давно не были вместе.

– Говори же! Все говори!
– Голос Кодара становится жестким, и пальцы дрожат, горячие мысли бегут, обгоняют друг друга. "Что она может сказать? Она хочет уехать домой и там родить... Но пусть будет так. Уж один-то он как-нибудь убежит. А там степь, воля... Может быть, она хочет что-нибудь сказать о плохих начальниках? Ох сколько их тут, этих плохих!.. А как подрядчик Берендеев косит глаза на нее! Кровь застывает в жилах".
– Ну что же ты замолчала? Говори, - повторяет он.

– Как я тебе скажу, когда ты начинаешь кипеть, как самовар, отвечает Марина. Она часто употребляет его же цветистые выражения и шутливо посмеивается над ними.

– Ладно, тетенька, я стану мерзлым барашком... Смирно буду тебя слушать, - говорит он и пытается улыбнуться.

– Зачем мерзлым? Тогда ничего не услышишь, дяденька.
– Маленькая теплая рука Маринки исчезает в его большой ладони.

– Послушай. У нас будет маленький. Куда я с ним пойду? Я останусь здесь.

– Если я об этом забыл, то мне надо уши отрезать и бросить голодным собакам. Я помню это, даже когда сплю.