Чтение онлайн

Статус ВОКСа как общества не был лишь фикцией для внешнего употребления, поскольку на тот момент он составлял часть более широкого проекта по привлечению советской интеллигенции, в данном случае — в сферу международных культурных связей. Однако именно этот статус обуславливал и непредвиденные политические последствия. Дело в том, что ВОКС, не подчиняясь ни одному властному ведомству, оказался, так сказать, в положении сироты внутри советской бюрократической иерархии. Вначале предполагалось, что роль «шефа», по крайней мере для предшественника ВОКСа — ОБИ, могут сыграть, хотя бы отчасти, органы НКИД, что соответствовало бы модели культурной дипломатии в странах Европы{122}. Пока новая организация продолжала поддерживать тесные связи с НКИД и ставить себя в зависимость от внешнеполитических задач, она развивалась в уникальной политической парадигме. Серьезное место в работе ВОКСа принадлежало ОГПУ, особенно по части приглашения иностранцев, их пребывания на территории СССР, а также их активности по сбору разного рода информации. Соответствующие стратегические решения высшего уровня требовали участия большевистского ЦК. Тем не менее ВОКС не являлся обособленной вотчиной какой-либо одной контролирующей инстанции. В 1928 году Каменева докладывала ЦК партии, что ВОКС готов все вопросы «согласовывать предварительно со всеми заинтересованными организациями (НКИД, ИККИ, НКПрос, ОГПУ и т.д.)». Ненормальное положение данного «общества» внутри партии-государства делало его уязвимым для бюрократических атак, даже несмотря на то что масштабы и значимость его деятельности после 1925 года серьезно возросли. В 1929 году Каменева отмечала, что каждый комиссариат проводит целый ряд мероприятий на международном уровне, однако «каждый год ставится вопрос о существовании нашей организации»{123}.

Одна бюрократическая победа, которую Каменевой все же удалось одержать для ВОКСа, заключалась в сохранении централизации его международной работы — удалось блокировать вовлечение в культурную дипломатию союзных республик в качестве независимых акторов. Предложения по более основательному подключению их к работе высказывались во время дискуссий вокруг создания ВОКСа в 1924 году, но Каменева приложила все усилия, чтобы убедить заинтересованных лиц в том, что новая организация должна быть достаточно авторитетной и таким образом — всесоюзной. Один из членов ЦИК, которого она приобщила к этой работе, писал, что любая новая организация, привлекающая союзные республики в качестве отдельных игроков на международной арене, «несомненно умалит свой авторитет за границей»{124}. ВОКС поспешил создать свои отделения в союзных республиках{125}. Конечно, для осуществления подобной политики централизации в 1920-х годах было немало сложностей, и ВОКС не мог просто одним декретом монополизировать все международные связи. Но после 1925 года ему было уже вполне по силам собирать информацию из союзных республик и представлять ее в нужном свете в изданиях, публикующихся на иностранных языках и распространяемых за границей. Например, Каменева обращается в партийную организацию Закавказской республики за материалами для специального бюллетеня ВОКСа. Очевидно, это делалось с целью противодействия весьма активным в Европе грузинским эмигрантам-меньшевикам, для подогревания во Франции интереса к Армении и создания благоприятного образа бакинских нефтепромыслов в глазах «капиталистов» и представителей интеллектуальных кругов, а также для демонстрации достижений советской власти в развитии местных национальных культур и освобождении женщины{126}. Одновременное подчеркивание достижений СССР и проведение пропагандистских контркампаний всегда было краеугольным камнем работы ВОКСа с печатью и общественным мнением и в других областях.

Противоречия между органами Коминтерна и советского государства стали серьезным испытанием для ВОКСа, получившего политический вызов прежде всего со стороны Отдела агитации и пропаганды Коминтерна. Возглавляемый эмигрировавшим в Россию вождем венгерских коммунистов Белой Куном и немецким писателем Альфредом Куреллой, Агитпроп Коминтерна удерживал позиции одного из основных каналов для публикации литературы коммунистических партий за рубежом. Однако необходимость действовать скрытно в западных государствах и тактика времен «единого фронта» с другими партиями привели в своем сочетании к новому акценту — на расширении свободы действий с включением фасадных организаций (причем не только таких, как Межрабпом, но и Международной красной помощи, лиг пацифистов, формировавшихся в качестве «подсобных» организаций Коминтерна). Людмила Штерн утверждает в своем недавнем исследовании, что Коминтерн разработал механизм для международной культурной пропаганды и вовлечения в нее иностранных интеллектуалов при помощи ВОКСа и других органов советского государства{127}. И все же система, объединявшая ряд учреждений обеих организаций, своими истоками восходила к конкретной ситуации начала 1920-хгодов и крепла в данном тандеме в 1923–1926 годах. Можно указать не только на общие для обеих организаций кадры служащих и строгую подчиненность большевистской партии, но и на активную деятельность межведомственных комиссий, стремившихся именно в данный период систематизировать процесс общей работы (например, по «помещению информации за границей») Коминтерна, НКИД, РОСТА, телеграфного агентства «Инпрекор» и ВОКСа (имевшего особое задание распространять «культурную информацию»){128}. То, что Штерн представляет как новейшие методы Коминтерна, — помещение контрматериалов в его печатных изданиях с целью парировать выпады авторов антисоветских публикаций в европейских странах без прямых ссылок на них и организация пропагандистских кампаний по конкретным темам — осуществлялось уже в самом начале 1920-х годов в качестве большевистского ответа, адресованного русской эмиграции, и разрабатывалось в качестве modus operandi руководства Агитпропа в дальнейшем. Можно утверждать наверняка, что внутри новой взаимосвязанной системы, возникшей в 1923–1926 годах, органы Коминтерна преследовали свои собственные задачи. Например, если для «информационной» работы ВОКСа краеугольным камнем являлось подчеркивание общих советских достижений, то Агитпроп Коминтерна сосредоточился исключительно на достижениях партии большевиков. Его контрматериалы были направлены специально против других политических партий, в том числе против «клеветнических кампаний» со стороны социал-демократов и анархистов, а его целевая аудитория состояла из членов коммунистических и рабочих движений{129}. Подобно тому как Агитпроп ЦК ВКП(б) в системе советских культурных учреждений отличался приверженностью к методам жесткой внутренней политики и пренебрежительным отношением к «культурно-просветительной» работе как к недостаточно политически значимой, Агитпроп Коминтерна смотрел свысока на миссии ВОКСа по привлечению «буржуазной интеллигенции», включавшей некоммунистические левые круги и влиятельные элиты.

Перейдя в наступление в середине 1926 года, Агитпроп Коминтерна призвал к переориентации работы ВОКСа за рубежом в сторону содействия «пролетарским органам», и прежде всего коммунистической печати. Ориентацию ВОКСа на «буржуазную интеллигенцию» необходимо было согласовать с работой иностранных компартий с целью формирования большего «идеологического единства» с пропагандистской работой коммунистов, асам Коминтерн должен был осуществлять «четкий контроль» (eine gewisse Kontrolle) над ВОКСом. Каменева направила в Агитпроп Коминтерна энергичный ответ на немецком языке: «Вся работа ВОКСа основана на коммунистических началах и на данный момент состоит в пропаганде советской культуры. Как можно ее противопоставить коммунистической пропаганде?» Оправдываясь, она не уставала повсеместно настаивать на том, что если ВОКС станет придатком Коминтерна, то потеряет шансы привлечь множество «громких имен» европейских интеллектуалов{130}. Подобные столкновения продолжались и в последующие годы{131}.

Мюнценберг пошел еще дальше, создав свою, ориентированную на рабочих организацию, близкую к партийным коммунистическим кругам, и обескураживающе назвав ее Лигой друзей Советского Союза (Bund der Freunde der Sowjetunion). Он привел в ярость Каменеву и других чиновников ВОКСа, когда привлек к своей организации тех самых интеллектуалов, которые уже являлись членами культурных обществ дружбы, работавших под эгидой ВОКСа{132}.

Критика в адрес ВОКСа, требовавшая сделать главной целью его усилий «рабочие массы», а не горстку интеллектуалов, не прекращалась вплоть до середины 1930-х годов, т.е. до времени свертывания политики воинствующей «пролетаризации», характерной для «великого перелома»{133}. Критика ориентации Каменевой на интеллигенцию особенно усилилась с конца 1920-х годов, когда политика «пролетаризации» приобрела отпечаток идеологической ортодоксии и требовала потенциально влиятельной «массовой» работы.

Каменева была вынуждена противостоять подобным настроениям, исходившим как извне, так и изнутри организации, используя прагматический аргумент: у ВОКСа более чем достаточно проблем в налаживании отношений с «учеными и интеллигенцией» в иностранных государствах{134}. Для воинствующих левых большевиков ее определение международной работы ВОКСа в терминах культуры и буржуазной интеллигенции отдавало «примиренчеством» и делало кадры культурной дипломатии политически уязвимыми, поскольку они были открыты «буржуазной заразе». Именно это представляло одну из наиболее значимых живых связей между внешними целями и внутренней политикой и культурной работой.

В конце концов Каменева успешно отразила все попытки переориентировать ВОКС. К 1927 году окрепла тесно спаянная коммунистическая система из различных ведомств. Разделение труда в ней, грубо говоря, шло по классовым и политическим категориям. Каменева в отчете 1927 года сформулировала это следующим образом:

В 1927 году Каменевой удалось провести резолюцию ЦК партии, утвердившую данное разделение труда среди организаций, занимавшихся международной работой. По другому случаю в том же году она попыталась вновь сформулировать задачи ВОКСа, подчеркнув на сей раз важность «объединения левой интеллигенции вокруг идеи советской культуры»{136}.

При этом подобное разграничение между наукой или культурой и политикой было подозрительным с точки зрения большевистской мысли и идеологии, особенно в те годы. По иронии, особая сфокусированность Каменевой на работе с западной интеллигенцией подталкивала саму же Каменеву к позиции, которая противоречила столь важному для Ольги Давыдовны пониманию значимости политического измерения культурных обменов и, напротив, выделяла последние в обособленную сферу: «Мы ведем культуру в чистом виде, поскольку вообще есть культура вне политики и экономики»{137} — весьма неудачная формулировка для столь опытного администратора, которая противоречила как большевистскому классовому анализу, так и ленинской политике в целом.

Каменева определяла это разделение труда и требовала его политического подтверждения столь часто именно вследствие его неочевидности. Более того, на практике ни одно из ее утверждений по данному поводу не было, строго говоря, верным. Как мы видели, Коминтерн также был вовлечен в работу с интеллектуалами-некоммунистами. В своей работе с иностранными гостями и в своих публикациях ВОКС вряд ли мог ограничиваться представлением лишь культуры молодой Страны Советов, поскольку иностранцы интересовались советской системой в целом. ВОКС никогда не взаимодействовал исключительно с левыми или только с интеллигенцией, как бы четко ни выделяли их из других групп. Националисты и правые, вдохновленные советским примером, так же как и нелевые ученые, являлись клиентурой ВОКСа. На практике довольно широкий спектр туристов и других визитеров пользовался услугами ВОКСа, особенно до появления «Интуриста» в 1929 году{138}. Каменева упорно боролась за то, чтобы очертить и защитить четко определенную сферу деятельности для своего детища. Интенсивная политизация культуры в годы «великого перелома» конца 1920-х годов, на раннем этапе сталинизма, должна была перетряхнуть, но не уничтожить те роли в международной работе и подходы к ней, которые сложились в партийном государстве в период нэпа.

Однако Каменева представляла себе и широкую картину (беспрецедентный масштаб большевистских амбиций): режиссировать грандиозную постановку визитов иностранцев и управлять внешними культурными связями огромной страны (даже если эти амбиции были пока далеки от реализации). У нее был повод похвалиться перед собранием гидов ВОКСа в 1927 году тем, что нигде в мире нет ни одного похожего учреждения (культурная дипломатия в других странах существовала в основном как подразделение в министерствах иностранных дел){139}. ВОКС основывался на исторически новых стремлениях партии, государства и ГПУ контролировать потоки передвижения людей и информации через границы СССР. Однако самые необычные аспекты культурной дипломатии заключались не в этом — они произрастали из чрезвычайно интенсивной дидактичности советской политической культуры. Планировалось не просто влиять на иностранцев, а «завоевывать» их и обращать в свою веру, а если это было невозможно, то по крайней мере научить их видеть советскую систему иначе.

Около 100 тыс. иностранных путешественников и десятки тысяч проживавших в стране иностранных граждан в межвоенные годы представляли собой разнородную массу по ряду критериев: страна происхождения, профессия, классовая принадлежность, причины поездки и политические взгляды. Пока благосклонный интерес к советскому эксперименту находился в своем зените, политический фактор играл роль даже в случае путешествий политически неангажированных визитеров, каковых было немало. Однако иностранцы, заинтересованные в прославлении советского социализма, не представляли собой туристов в целом{140}. Другими словами, несмотря на всплеск любви к Стране Советов, советофилия была далека от господства. Что действительно объединяло многих туристов, так это стремление лично оценить масштабы советского эксперимента. Даже если специалисты, обычные туристы или иные путешествующие лица не планировали публиковать — в прессе или в виде книг — отчеты о своих впечатлениях от поездки, сам характер путешествия в царство социализма делал необходимой незамедлительную оценку.