Чтение онлайн

Телеологический взгляд на мир, отраженный в иерархическом ранжировании отдельных индивидов и целых государств, не был простым и косным, поскольку культурные и политические факторы вполне могли включаться в него наряду с особым разграничением уровней промышленного и научного развития. Советский классовый анализ, пролетарский интернационализм и революционный универсализм потенциально могли перевернуть некоторые иерархии, порожденные идеологиями прогресса XIX века и претендовавшие на организацию человечества по неким объективным критериям — от уровня промышленного развития и национального характера до расы. Позиция некоторых ученых, как, например, Ольденбурга, хотя сам он весьма ценил европейскую исследовательскую литературу и научные контакты, серьезно отличалась от эксклюзивно «западной» ориентации Каменевой. Однако несмотря на подобные исключения, повсеместная практика ранжирования иностранцев по степени важности и по их политической ориентации усиливала предпосылки для иерархизации.

Более того, поглощенность Западом шла гораздо дальше традиционной риторики. Так, в начале 1920-х годов контакты с Европой резко участились, при этом Каменева докладывала Чичерину в августе 1925 года, что ВОКС не имеет «фактически никаких связей» с Китаем, поскольку удалось провести лишь небольшой обмен научной литературой через посольство СССР в Японии. Данная диспропорция обострялась, конечно, и практическими факторами — сравнительной близостью Европы и трудностями проведения культурных операций где-либо еще, но также она отражала приоритеты дореволюционной большевистской эмиграции с ее давними европейскими связями и опытом. Фактически контакты ВОКСа с учеными Китая и Японии стали налаживаться лишь после 1924 года и исключительно по инициативе профессоров Дальневосточного университета во Владивостоке{170}. Общество дружбы с СССР было основано в Китае только десятилетие спустя, в октябре 1935 года, когда подъем авторитарного национализма в Японии привел к закрытию Японо-советского общества культурных связей. Наиболее важным исключением на этом фоне стала Мексика: произошедшая там революция сделала ее первой страной западного полушария, установившей дипломатические отношения с Советской Россией, что способствовало выдаче виз и культурному обмену. Многие визитеры из Мексики в СССР искали возможности возобновить революцию, приостановленную относительно консервативными мексиканскими президентами{171}.

Конечно, советские культурные связи с другими странами устойчиво развивались и постепенно становились глобальными, особенно в 1930-х годах; начиная с конца 1920-х созрели более благоприятные условия для наращивания широких контактов между СССР и некоторыми незападными странами. Например, как указывалось в одном из соответствующих отчетов в 1935 году, «Прочность дружественных отношений между СССР и Турцией при общем направлении внутренней кемалистской политики создала широкие возможности для развития культурной связи». Тем не менее даже в наиболее благоприятном случае — с кемалистами — аналитик ВОКСа по-прежнему обозначал советские приоритеты в стиле, поразительно напоминающем концепцию Каменевой о советской «помощи» Востоку, высказанную десятилетием ранее. Культурные связи рассматривались как улица с односторонним движением, т.е. как «передача туркам опыта нашего культурного строительства в разных областях, к чему сами турки относятся с большим интересом и вниманием»{172}. Позиция по отношению к Западу, занятая в 1920-х годах интернациональным крылом партии-государства, включая и ВОКС, была двусмысленной, поскольку пропаганда советских достижений сочеталась с сильным желанием ассимилировать и импортировать западные достижения и даже просвещать в этом направлении население СССР. В отношениях же с любой страной незападного мира, даже с древнейшими мировыми цивилизациями и богатейшими культурами, доминировал дух превосходства и попечительства.

Ни один анализ положения иностранцев в Советском Союзе не был бы полным без разбора множества ролей, сыгранных в этой драме органами государственной безопасности. Основная трудность при попытках ввести в повествование столь могущественного игрока состоит в том, что в отличие, к примеру, от архивов восточногерманской «Штази» документы советских спецслужб остаются в основном недоступными для исследователей. За вычетом немногих важных исключений, большинство документов, увидевших свет, касаются лишь нескольких тем (таких, как структура «органов», администрация системы ГУЛАГа или отчеты о «настроениях» населения), но никак не участия советской тайной полиции в работе с иностранцами или ее деятельности в рамках международных культурных инициатив. Однако нет никаких сомнений, что органы госбезопасности оказывали серьезное влияние на прием иностранцев ВОКСом и другими принимающими организациями, а также на опыт пребывания в СССР самих иностранцев — причем нередко таким образом, что визитеры едва ли об этом догадывались. Если собрать воедино доступные фрагменты рассекреченных архивов ВОКСа и существующую мемуарную литературу, можно выявить отдельные уровни работы, на которых сотрудники ВЧК/ ГПУ/ОГПУ/НКВД могли воздействовать на культурную дипломатию.

Один из ключевых факторов, определявших организационную структуру органов госбезопасности, состоял в том, что внутренняя опасность и иностранная «зараза» были здесь всегда институционально связаны. Изначально подразделением ВЧК, занимавшимся заграничными операциями и иностранцами внутри СССР, был уже упомянутый выше иностранный отдел (ИНО), образованный в 1921 году и состоявший тогда из канцелярии, агентурного отделения и бюро виз. В 1922–1929 годах ИНО возглавлял Меер Абрамович Трилиссер (родился в Астрахани в 1883 году, член социал-демократической партии с 1901 года и сотрудник ЧК — с 1918-го), ставший в 1926 году также заместителем начальника ОГПУ. Трилиссер наиболее активно, по сравнению с другими чекистами, был вовлечен в дела ВОКСа в 1920-х годах, особенно если судить по частоте появления его имени в документах{173}.

Как и другие советские организации, задействованные в заграничных операциях, Иностранный отдел одной рукой вел зарубежные дела, а другой — регулировал активность иностранцев внутри СССР. Начиная с 1921 года здесь была организована осведомительная часть, отвечавшая за контакты советских граждан с иностранцами. Сам ИНО был подразделением внутри Секретно-оперативного управления ВЧК/ ГПУ. Во время знаменитого дела 1922 года с «философским пароходом» по высылке нескольких десятков наиболее выдающихся российских ученых и мыслителей, как считалось, угрожавших новому порядку, Секретно-оперативное управление начало весьма активно набирать агентов-информаторов и создавать следственный аппарат с целью раскрытия «антисоветских» заговоров среди российской интеллигенции. Тогда же информаторы, набранные из сети секретных сотрудников («сексотов»), в дополнение к своей роли слежения на всех уровнях советского общества, прикреплялись и к иностранным гостям или посещали собрания иностранцев. Сексоты собирали информацию для отчетов, составлявшихся специальными агентами и попадавших на стол руководства советской тайной полиции и партии{174}.

К примеру, одна подборка документов 1932 года показывает, как ВОКС содействовал ОГПУ в отслеживании передвижений иностранцев, включая их визиты на образцово-показательные объекты, а также составление графиков и планов прибытия и экскурсий для отдельных иностранцев на предстоящие месяцы{175}. Кроме того, некоторые уполномоченные ВОКСа за границей, как и другие служащие советских международных культурных организаций, участвовавшие в шпионаже, являлись резидентами НКВД. Что касается условий работы органов госбезопасности, молодой Советский Союз при вербовке иностранцев в качестве тайных агентов пользовался уникальными преимуществами, поскольку многие потенциальные шпионы были готовы к сотрудничеству по идеологическим соображениям, не требуя материального вознаграждения. Историк искусства и старший профессор знаменитого Тринити-колледжа в Кембридже Энтони Блант, агентурная сеть которого включала Кима Филби, был завербован после опубликования восторженного отчета о поездке в СССР под эгидой «Интуриста» в 1935 году, во время которой он и был замечен служащими агентства{176}.

Каменева уверяла ЦК в 1928 году, что вся сколько-нибудь значительная работа ВОКСа всегда заранее согласовывается с партийными инстанциями и ОГПУ{177}. И на организацию визитов иностранцев, и на их общение между собой внутри советского пространства участие службы госбезопасности оказывало воздействие, особенно в 1930-е годы. «Они» все выглядели и были одеты практически одинаково, как вспоминала впоследствии диссидентка Раиса Орлова — в те годы «правоверный» представитель поколения 1930-х, подававший надежды партийный интеллигент (ее семилетняя служба в англо-американской секции ВОКСа была тогда в самом начале). Конечно же, она говорила о чекистах. Орлова и ее сотрудники, как она сама вспоминала, научились определять «их» как тип людей. «Они» всегда были там, где находились иностранцы, и все хорошо понимали, что любые документы о разговорах с иностранцами передавались в НКВД. Воспоминания Орловой были написаны уже после Большого террора, но нужно отметить, что задолго до него сотрудники ВОКСа, а также многие советские служащие, интеллигенция и простые граждане, контактировавшие с иностранцами, уже были вынуждены корректировать свое поведение из-за постоянной повышенной активности чекистов в таких ситуациях.

С другой стороны, иностранные гости, особенно сочувствовавшие большевикам, едва ли были способны осознать масштаб усилий, которые предпринимались спецслужбами для наблюдения за их действиями. Американский писатель Теодор Драйзер, посетивший СССР в конце 1927 года, сильно невзлюбил одного служащего ВОКСа, охарактеризовав его в своем дневнике как «дипломата, который одновременно и шпион, и своего рода сторожевой пес». Драйзер жаловался на то, что в Ленинграде он был постоянно окружен «людьми ВОКСа», везде сопровождавшими его, из-за чего любой «дурак», оказавшийся рядом с писателем, мог получить ложное представление о собственной значимости{178}. Испытанный ветеран Народного фронта Ромен Роллан имел достоверную информацию о советской жизни от своего приемного сына Сергея Кудашева, продолжавшего учиться в Московском университете, после того как Мария Кудашева вышла замуж за Роллана. Даже после того как Кудашев сообщил Роллану, что раздосадован постоянным присутствием милиционера, следовавшего за Кудашевым вокруг виллы Горького, писатель все еще не решил, расценивать ли это как слежку за их семьей или как ее охрану{179}. Поскольку роль советской тайной полиции постоянно дискутировалась в кругу западных наблюдателей, то Сидней и Беатрис Вебб выдвинули идею, что «конструктивная работа» НКВД в его образцово-показательной коммуне по перевоспитанию малолетних преступников в Болшево перевешивает весьма прискорбные, но необходимые репрессивные меры{180}. Находясь на другом полюсе этого спектра мнений, американский инженер Зара Уиткин, сталкивавшийся с чекистами во время работы в СССР в начале 1930-х годов, настолько проникся мыслью об их всесильности, что даже свою любовную неудачу в отношениях с актрисой Эммой Цесарской расценивал как провокацию НКВД, хотя сама актриса позже объясняла это совсем иными причинами{181}.

Наиболее серьезное внимание органы госбезопасности уделяли сфере, максимально скрытой от любопытных глаз и в то же время обыденной: сбору информации об иностранцах и о тех, кто встречался с ними. ВОКС перед приглашением любого иностранного гражданина обязательно проверял в ИНО, нет ли об этом гражданине каких-либо «компрометирующих сведений», если ранее он уже бывал в СССР (например, не работал ли он в начале 1920-х годов в АРА){182}. Иногда, наоборот, органы госбезопасности запрашивали у ВОКСа сведения об отдельных иностранцах, выясняя, может ли он поручиться за них{183}. Как я уже говорил, есть свидетельства, что вся информация по иностранцам, собранная ВОКСом (отчеты и характеристики гидов, обзоры разговоров и встреч, размещение на шкале «друг — враг»), предоставлялась в распоряжение ряда учреждений, включая тайную полицию. Это были очень разные материалы — от записи длинной беседы Каменевой с американским экспертом по сельскому хозяйству, чье влияние было крайне важно для столь желанного дипломатического признания СССР Соединенными Штатами, до сообщений о пикантных слухах и отдельных замечаниях иностранных гостей. Вот только два примера, относящихся к последней категории: в 1936 году сотрудники ВОКСа прилежно передали в НКВД материалы, имевшие весьма косвенное отношение к вопросам безопасности и шпионажа, — о французском психологе, упоминавшем о временном проживании Троцкого в Париже, и чешском педагоге, интересовавшемся, живет ли Сталин в Кремле{184}.

Служба госбезопасности была наиболее важным участником процесса разработки советских практик оценки и сбора данных, которые сохраняли в своем арсенале политические и психологические «характеристики» как советских, так и иностранных граждан. Хотя чекисты и создали собственную систему классификации иностранцев, материалы ВОКСа оставались для них важным вспомогательным средством. Например, составленный в ВОКСе портрет одного иностранца был переправлен в НКВД: «Производит впечатление человека теоретически весьма сочувствующего советской системе, но практически более