Чтение онлайн

Большевики отчаянно желали не только формировать внешние впечатления, но и привлекать на свою сторону сочувствующих, как, впрочем, и выявлять врагов, и поэтому ставили перед собой задачу самим оценивать иностранцев. Представители Запада внимательно проверялись советской стороной. Масштабы сочувствия интеллектуалов советскому социализму едва ли способствовали ослаблению бдительной подозрительности со стороны интернационального крыла партии-государства; также большевики вряд ли заблуждались насчет наивности иностранцев, которыми якобы было так легко манипулировать. Пожалуй, верно как раз обратное — партия весьма недоверчиво относилась даже к наиболее пылким друзьям советской страны.

Наряду с новыми учреждениями культурной дипломатии в начале 1920-х годов возникла новая советская культура аттестации, нацеленная на анализ и предсказание суждений иностранных визитеров, а также на сбор полезной информации. Советские аналитики должны были найти способы нейтрализации наиболее распространенной критики; они неизбежно столкнулись с проблемой объяснения, а нередко и опровержения притязаний иностранных гостей на превосходство Запада. По этим причинам новорожденная советская система приема иностранцев, изначально нагруженная дополнительными внешними задачами по формированию образа СССР за рубежом, превратилась в поле по обучению заграничных визитеров тому, как следует наблюдать за советскими достижениями, угадывая в них свидетельства светлого будущего, и, наоборот, не замечать мрачной бедности, отсталости и массовых репрессий.

Но, если политические и идеологические оценки были столь важны как для иностранцев, так и для большевиков, почему же последние настойчиво пытались заранее определить культурный уровень своих гостей? В контексте той немалой озабоченности «культурностью», которая присутствовала в большевистском проекте уже в 1920-х годах, становится ясно, что, оценивая (часто грубо и с насмешкой) культурный уровень западных визитеров, советская сторона косвенно демонстрировала высоту своих критериев, которые должны были превосходить стереотипное ассоциирование всего европейского с культурным превосходством.

Данная стратегия мотивировалась также практическими соображениями. Один из первых значимых аналитических материалов по новым методам приема иностранцев, созданный еще в ОБИ в августе 1924 года, показывает, что многие черты, ставшие стандартными в практике ВОКСа, имели место уже тогда. Во-первых, «отчетность» превратилась в важнейшую часть всей операции (при том что за предшествовавшие созданию этого документа двенадцать месяцев были приняты всего 53 иностранца [11] ). Во-вторых, гости классифицировались по степени значимости и числу связей с важными людьми и организациями: Каменева лично принимала лишь визитеров с рекомендациями от Межрабпома Мюнценберга или известных служащих ВОКСа. И наконец, режим сопровождения иностранцев, до того пребывавший в зачаточном состоянии, получил развитие в трех направлениях. Первое заключалось в необходимости эффективно отвечать на вопросы иностранцев. Второе — заинтересовать их вопросами, которые были особенно важны для всесторонней демонстрации прогресса в строительстве социализма. Это следовало делать с большой осторожностью, чтобы, как специально подчеркивалось, иностранцы не догадались, что им показывают потемкинские деревни. Третье направление, ставшее визитной карточкой ВОКСа, состояло в гибком выстраивании индивидуального графика визита путем организации встреч с видными персонами советского общества и посещения ряда учреждений и организаций. В любой сфере, от медицины до педагогики и театра, «прежде всего иностранцу указывается в общих чертах отличительная особенность постановки данного вопроса в СССР… Ознакомление иностранцев с интересующими их вопросами делается не механически, [а] путем указания источника, где они могли бы получать ответ». Эта методика неизбежно требовала изначально четкой классификации иностранцев: было крайне важно знать, являлся ли очередной гость малокультурным «дилетантом, ищущим одних впечатлений», или квалифицированным и развитым специалистом — и тогда нужно было обеспечить его контакт с «ответственными» (т.е. высокопоставленными) советскими культурными деятелями и чиновниками. Что самое любопытное — анонимный аналитик ОБИ счел необходимым закончить свои указания величественным заявлением о заведомом революционном превосходстве над всем несоветским:

Такой перспективой обладали, конечно, только большевики.

После того как с введением в середине 1920-х годов нэпа система хозрасчета окрепла, появилась тенденция к ограничению привилегий, а именно на бесплатное проживание, каковое предоставлялось состоятельным сочувствующим иностранцам; впрочем, бесплатное обслуживание оставалось типичным в случае особо важных гостей. Возникли противоречия между политическими целями при приеме иностранных гостей и экономическими соображениями, что усугублялось неадекватностью советской сферы услуг и неудовлетворительным состоянием зданий, особенно жилого сектора. В результате были наложены ограничения на те заведения, которые не проверялись санитарным контролем или были им забракованы, и это стало еще одной функцией оценки. В ноябре 1923 года заместитель наркома иностранных дел М.М. Литвинов зашел настолько далеко, что намекнул на то, что привилегии для иностранных гостей по бесплатному обслуживанию в условиях нэпа будут издевательством над принципами цивилизованного поведения. Он пояснил, что привычка поддерживать «правительственных гостей» имела своим истоком «донэповский период», когда еще не было «частных лавок», ресторанов и гостиниц, но теперь «гости в СССР, как и [во] всяком цивилизованном государстве, должны сами содержать себя». Однако его директивный тон был вызван тем фактом, что все виды дорогостоящих привилегий по-прежнему распределялись среди важных гостей на основании приглашения или факта прибытия в СССР{142}.

Оценка культурного уровня иностранцев, а также их политических взглядов, столь присущая едким советским отчетам по работе с ними, служила и практическим целям формирования нужного образа зарубежных гостей.

Гиды, несмотря на значительные различия в их отчетах, создали особый жанр оценивания, который концентрировался на отношении объекта к советской системе и включал обязательное выявление его культурного уровня. Одним из условий было — установить научно-фактологический тон повествования путем детального указания времени, мест посещений и другой базовой информации. Далее стандартный отчет содержал описание важнейших диалогов и совместно проведенных мероприятий, а к концу все выводы обобщались посредством «характеристики», которая также традиционно полагалась каждому члену партии, рабочему или служащему, являясь важнейшим внутренним документом и по содержанию варьируясь от краткого набора биографических сведений до обширных характеристик эпохи партийных чисток. К 1929 году эти три составляющих подобных отчетов были окончательно официально утверждены{143}. Типичные оценочные характеристики периода конца 1920-х и 1930-х годов содержали такие определения, как: серьезный, умный, любопытный человек; узкий специалист; вроде бы и сочувствующий, но слабо ориентирующийся и в целом не сильно развитый{144}. Первое из этих определений было употреблено гидом в отношении настроенного просоветски музыковеда Зденека Неедлы (Nejedly) — главы Чехословацкого общества друзей СССР.

Гиды ВОКСа в обязательном порядке должны были знать иностранные языки, поэтому до конца 1920-х годов среди них было много выходцев из бывших привилегированных сословий, что и объясняет, почему гиды чаще всего не являлись членами большевистской партии. Несмотря на это, многие из них занимали просоветскую позицию. Биографические данные, представленные в архивных документах, показывают, что значительное число гидов были евреями. Фактически ВОКС пользовался репутацией учреждения, легко принимавшего на работу евреев, многие из которых стремились использовать этот шанс на ассимиляцию и успешную карьеру в системе партии-государства после 1917 года{145}. В конце концов, в 1920-х годах даже рядовые сотрудники иностранного отдела ВЧК, реорганизованного Ф. Дзержинским в конце 1920 года и представлявшего собой основной орган международного шпионажа и отслеживания политической ситуации за рубежом для советского руководства, нередко являлись беспартийными лицами непролетарского происхождения, часто работавшими и на другие советские международные или информационные агентства{146}. В течение 1930-х годов ВОКС также мог похвастаться значительной долей не только евреев, но и женщин среди своего персонала. Многие сотрудники этого учреждения продолжали оставаться рафинированными интеллигентами, что объясняет, почему их отчеты отражали столь тесное переплетение культуры и политики{147}.

Одним из гидов, дававшим наиболее резкие, но проницательные оценки, был беспартийный еврей, учитель английского языка Александр Львович Трахтеров. Он родился в 1900 году в Донбассе, в семье торговца; служил в воинских частях при ВЧК до 1922 года и никогда не бывал за границей. Можно себе представить характер его общения с Эдвардом Финчем — сенатором от республиканской партии США, уважаемым отцом-основателем города Абердин (штат Вашингтон), человеком, владевшим значительной недвижимостью, железными дорогами и финансовыми активами. Финч прибыл в СССР в сопровождении племянницы и проводил время, осматривая и скупая роскошный дворцовый антиквариат (что делали немногочисленные состоятельные гости). Трахтеров критиковал его за надменность, «тупой неразвитый вкус», «жадность к титулам и гербам» и все остальное, «типичное для своего класса». Итоговая характеристика гласила: «Сенатор Финч — тип американского провинциального финансового туза…, в м-ре Финче прекрасно выявлено интересное сочетание финансовой мощи Америки с внутренней духовной пустотой». Эта формулировка напоминает дореволюционное подчеркивание нехватки «духовности» у Запада, призванное компенсировать превосходство последнего в других сферах. Ко всему прочему, в отчетах советских гидов данный недостаток рассматривался как пример особого буржуазного (а в данном случае еще и специфически неевропейского) бескультурья.

Тем не менее постоянная раздраженность гидов ВОКСа высокомерием западных гостей, идеологическая демонстрация в отчетах недостатков и пороков иностранцев не отменяют психологической проницательности дававшихся им индивидуальных характеристик. В 1928 году Трахтеров набросал следующий портрет американского горного инженера Сиднея Фарнема (Farnham), на взгляд гида, необычайно энергичного, однако представлявшего собой «типическую фигуру американского инженера»:

Низводя визитеров до образчиков типичных представителей их класса или профессии, Трахтеров испытывал потребность объяснять и критиковать главные слабости их мировоззрения.

Гиды в массовом порядке заносили в свои отчеты малейший намек любого иностранца на недостатки советской системы, включая сферы культуры и повседневности, — отчасти потому, что для них это было формой политической страховки: они должны были показать, что смягчали подобную критику, и пояснить, как именно. Исключения лишь подтверждали правило. Например, когда американский режиссер Герберт Биберман (который в эпоху Дж.Р. Маккарти был брошен в тюрьму в числе «голливудской десятки» и внесен в 1947 году в черный список за отказ отвечать на вопросы Комиссии по антиамериканской деятельности палаты представителей Конгресса) посетил СССР в 1927 году, он проделал целое турне по советским театрам, встречаясь с артистами и режиссерами. Тут он и высказал свой взгляд на то, что советское искусство плаката «стоит не на должной высоте». Гид-переводчик Гальперин (еврей 1905 года рождения, беспартийный студент 2-го Московского университета, тем не менее твердо придерживавшийся нужной политической позиции как член редколлегии журнала «Красный студент») не указал в отчете, при каких обстоятельствах и почему он не возражал на данное безвредное, однако негативное замечание. Это вызвало появление на полях отчета большого вопроса, начертанного синим карандашом ответственного чиновника ВОКСа{149} (и, скорее всего, дальнейшее расследование). Гораздо чаще гиды прилагали огромные усилия, чтобы показать, как они исправляют «неверные» представления иностранцев. К тому же содержание всех политических разговоров тщательно фиксировалось, как, например, дискуссия одного американского журналиста с Луначарским, который уверял собеседника, что советская цензура вовсе не так жестока, как считается за рубежом, и борется в основном с порнографией{150}. Когда отец и сын Кениги из Цинциннати отправились вместе с гидом Н. Гейманом на экскурсию в Музей Ленина и на фарфоровый завод в сентябре 1927 года, они поражались не только «большому количеству нищих и беспризорных в Москве», но и речам гида, превозносившего «те меры, которые предпринимает для борьбы с беспризорностью» государство. Характеристики, данные гидами, наводят на мысль, что позитивное выражение политического сочувствия со стороны гостя могло связываться с высокой оценкой уровня его культурности:

Отчеты гидов являлись особой формой надзора за действиями и высказываниями их подопечных. Но также составление этих документов было частью более масштабного проекта по сбору информации и созданию досье на наиболее интересных из иностранных визитеров. Отчеты нумеровались и систематизировались по именам гидов и принимаемых иностранцев, дневники Отдела по приему иностранцев ВОКСа содержали ряд перекрестных ссылок с отчетами гидов. Картотека иностранцев была составлена в алфавитном порядке. В 1929 году данный каталог характеризовался как база данных, включавшая информацию о том, что иностранцы видели в СССР, об их интересах и разговорах и, конечно, характеристики на визитеров{152}. Как мы увидим далее, основные усилия чиновников и референтов ВОКСа (а также всей системы партии-государства, работавшей с западным общественным мнением) были направлены на отслеживание того, насколько благоприятными или негативными для СССР были публикации путешественников, появлявшиеся после их возвращения домой.