Чтение онлайн

Угу, что-то типа конспекта, промелькнуло у него в голове.

– Какой?
– живо поинтересовался Рик.

– Ну... э-э...
– пробормотал Хан в затруднении.
– Про солдат который.

– А-а, - протянул Рик, задумчиво улыбнувшись.

С такой улыбкой нормальные люди первое свидание вспоминают, с досадой подумал Хан, мысленно споткнулся о слово "нормальные" и быстро добавил:

– Я не понимаю, почему это тебя не стремает. Весь этот публичный акт, имею я в виду. Интимная жизнь, она ведь потому и интимная, что только одному человеку предназначена. Ну или двум, - через силу хмыкнул он, вспомнив собственный и очень приятный опыт "тройничка" с Кариной и Людой, девки были просто огонь.
– Это же всё равно что на площади трахаться. У всех на виду.

– Ты романтик, Хани, - прозвучал ласковый голос Реджи откуда-то сзади, и Хан стремительно обернулся. Реджи стояла на крыльце и тоже улыбалась - почти растроганно. Даже с каким-то мечтательным умилением. В точности как Рик - с новым приливом досады и смущения констатировал Хан. Зря он затеял тут это обсуждение, но теперь ему ничего не оставалось, как до конца выяснить сакральные истины.

– Никакой я не романтик, - хмуро проворчал он.
– Но есть вещи, которые я никогда не вынесу на люди.

– Я тебя понял, - кивнул Рик. Теперь взгляд его карих глаз стал испытующим.
– Ну, во-первых, на нашей съёмочной площадке всегда минимум посторонних. Никакой толпы, если ты так думаешь.

– Всё происходит настолько интимно, насколько это вообще возможно при съёмочном процессе, - подхватила Реджи, сбегая с крыльца и подходя к ним.
– А если ты о том. что потом этот, как ты выразился, акт увидят сотни и тысячи людей, так ведь и великие актёры снимались - пусть не в порносценах, но в эротических, и сотни тысяч людей во всем мире точно так же видели, как они целуются... замирают... прерывисто дышат...

"Если я романтик, то ты поэтесса", - сумрачно подумал Хан. Он чувствовал, что сейчас сам начнёт прерывисто дышать.

Рик протянул руку и на миг коснулся его локтя прохладными пальцами.

– Те десять минут нашего фильма, что ты всё-таки посмотрел, - негромко спросил он, - показались тебе пошлыми? Грубыми, отвратительными, грязными?

При каждом его слове Хан отрицательно качал головой.

– Нет, - наконец решительно сказал он и неловко кашлянул, чересчур ярко вспомнив всё увиденное.
– Не показались. Всё там было... наверное, нежно, как ни странно.

Рик и Реджи переглянулись.

– Вот потому я и снимаюсь в таких фильмах, - произнёс Рик почти торжественно.
– А Реджи их снимает. Потому что мы хотим, чтобы люди видели - в любви между мужчинами нет ничего грязного и противоестественного, это такая же человеческая любовь, как всякая другая.

Хан опять кашлянул и сказал деревянным голосом:

– Многие с тобой не согласились бы. И у нас, и у вас.

– Знаю, - с грустью ответил Рик.
– Мы получаем много писем, и электронных, и обычных, в которых говорится, что нас всех надо линчевать. Не только за то, что мы показываем любовь между мужчинами, а за то, что мы показываем ее просто человеческой.

"Ударим порнофильмами по нетолерантности и гомофобии!" - подумал Хан, даже слегка развеселившись. Нехилая философия была подведена его випами под простую порнуху. Было в этой философии что-то, заставляющее её уважать.

– Всё понятно, - бодро провозгласил он.
– В сухом остатке - шокировать нас с Лордом соответствующими съёмками в этом доме вы не собираетесь?

Рик и Реджи опять переглянулись и синхронно покачали головами, а потом Реджи засмеялась и кинулась тискать Лорда, который стоически переносил это, вывалив розовый язык.

– Когда мы отсмотрим всех, кто есть в нашем списке, а это...
– Рик порылся в своём смартфоне, - ещё одиннадцать человек, мы вернёмся домой, снова всё обсудим и примем решение, кого из них пригласить в Нью-Йорк.

– Они ведь и из других городов сюда приезжают, - осенило вдруг Хана. На его взгляд, в столице Сибири просто не могло проживать столько желающих сниматься в голубых порнушках.

Хотя не исключено, что он ошибался.

– Ну да, - с некоторым недоумением согласился Рик.
– В Москве или Санкт-Петербурге нам было бы куда труднее сохранять инкогнито.

– И нам нужно было увидеть настоящий русский, сибирский антураж!
– азартно выпалила Реджи, вскочив и рассеянно прихлопнув комара у себя на шее. Никакие привезённые с собой американские средства от сибирских комаров не помогали, а мазь "Тайга" привела Рика и Реджи в священный ужас своей ядрёной вонью.

Хан подумал, что комары прекрасно вписались бы в сибирский антураж, мысленно поржал, вспомнив хоевское "комары жопу грызли, как бобры", а вслух степенно проговорил:

– Пойду я... тут по хозяйству кое-что нужно сделать.

И пошёл - рубить дрова. Как Адриано Челентано в известном фильме про строптивого. Из всех этих щекотливых разговорчиков он вынес самое главное - у него слишком давно не было секса. Что-то он заработался совсем.

* * *

Отношение Хана к сексу было довольно-таки простым и практичным, хоть Реджи и обвинила его в романтизме. Больше всего оно напоминало знаменитую теорию двадцатых годов прошлого века о стакане воды. Секс должен быть обоюдно приятен и без застревания друг на друге - утолили жажду и расстались друзьями. Таких дружеских связей у Хана в последние годы было немало, достаточно долговременных. Некоторые из его подруг состояли в вялотекущих браках на грани развода. Сам Хан связывать себя отношениями через ЗАГС или того пуще, через церковь, не собирался. Его в этом убеждал именно пример подруг. Как можно жить с одним и тем же человеком много лет подряд, когда и ты, и этот самый человек, и мир вокруг всё время меняются? Спасибо, нет.

То, что принято называть любовью, налетевшей из-за угла и поразившей сразу обоих, случилось с ним сразу перед армией с соседкой по подъезду Любой Дорониной. Люба была старше него на год, и первый неловкий поцелуй, и первый неумелый секс случился у Хана именно с нею, в её квартире на третьем этаже, в отсутствие родителей, на её диванчике под постерами с Мадонной и Майклом Джексоном из журнала "Все звёзды". Ладони Хана до сих пор помнили прохладную упругость её маленькой груди, до которой он, едва дыша, дотронулся дрожащими руками. Блузку и лифчик Люба расстегнула сама.

Ещё Хан до сих пор помнил её голос. Она прекрасно пела есенинские романсы под гитару, всегда стоявшую у изголовья её дивана. Пела на институтских концертах, а дома - для одного лишь Хана. И гитара жалобно дребезжала, когда они занимались любовью на этом диване. Любовью - с Любовью.

"Отговорила роща золотая берёзовым весёлым языком, и журавли, печально пролетая, уж не жалеют больше ни о ком..."

Провожая его в армию, Люба так рыдала на перроне, так цеплялась за него, разевая рот некрасиво, как птенец, что Хану было ужасно неловко перед другими новобранцами, их родителями и военными. Он всё пытался её урезонить, угомонить, гладил по голове, целовал в мокрые щёки под недоумевающим взглядом собственной мамы.