Виват Елисавет!
Шрифт:
Анна уткнулась лицом в грудь обнимавшей её Юлианны фон Менгден и прошептала:
— Лучше бы Бирон выслал нас тогда в Брауншвейг…
Сани тронулись и канули в предрассветной мгле, будто растаяли.
Елизавета Петровна вошла в тёмный и пустой тронный зал, остановилась на пороге.
— Ну вот и всё, Ваше Величество! — произнёс за плечом Пётр Грюнштейн, голос гулко прокатился по залу и замер где-то под сводами. — Россия у ваших ног! Царствуйте на славу!
Наутро был объявлен манифест:
«Божиею милостию мы, Елисавет Первая, императрица и самодержица всероссийская, объявляем во всенародное известие: как то всем уже через выданный в прошлом 1740 году в октябре месяце пятого числа манифест известно есть, что блаженной памяти от великие государыни императрицы Анны Иоанновны при кончине её наследником всероссийского престола учинён внук Её Величества, которому тогда ещё от рождения несколько месяцев было, и для такого его младенчества правление государственное чрез разные персоны и разными образы происходило, от чего уже как внешние, так и внутрь государства беспокойства, и непорядки, и, следовательно, немалое же разорение всему государству последовало б, того ради все наши как духовного, так и светского чинов верные подданные, а особливо лейб-гвардии нашей полки, всеподданнейше и единогласно нас просили, дабы мы для пресечения всех тех происшедших и впредь опасаемых беспокойств и непорядков, яко по крови ближняя, отеческий наш престол всемилостивейше восприять соизволили и по тому нашему законному праву по близости крови к самодержавным нашим вседражайшим родителям, государю императору Петру Великому и государыне императрице Екатерине Алексеевне, и по их всеподданнейшему наших верных единогласному прошению тот наш отеческий всероссийский престол всемилостивейше восприять соизволили, о чём впредь со обстоятельством и с довольным изъяснением манифест выдан будет, ныне же по всеусердному всех наших верноподданных желанию всемилостивейше соизволяем в том учинить нам торжественную присягу».[1]
[1] Исторический текст манифеста 25 ноября 1741 года.
Прошло пять дней. Столица колобродила, будто муравейник, который разворошил медведь. Осень внезапно капитулировала, спешно отступила, в одну ночь сдав все свои позиции, и на Петербург налетела зима. Трое суток не переставая шёл снег, ударил мороз, и в считаные часы непокорную Неву сковало такими же взъерошенными, как волны, ледяными торосами. Однако возле Зимнего дворца, куда переселилась Елизавета, сутки напролёт горели костры и сгрудившись стояли зеваки.
В Преображенском полку царил хаос, командиры целыми днями толпились в Зимнем дворце, стремясь оказаться в нужном месте в нужное время, обер-офицеры растерянно ждали, что будет дальше, рядовые бражничали и веселились напропалую. На улицах не раз вспыхивали драки — то хмельные от вина и открывшихся горизонтов преображенцы забиячили «проклятых немцев».
Алексей, живший у Филиппа, каждый день исправно являлся в казармы, слонялся там два-три часа, слушал сплетни и, понимая, что никакой службы всё равно не будет, возвращался обратно.
В воскресенье вечером, уходя из казарм, он столкнулся с Грюнштейном. Возбуждённый, красный, как из бани, Пётр налетел на него и заключил в объятия.
— Пашка! — Глаза его блестели. — Куда вы все запропали?
Алексей понял, что сержант изрядно во хмелю.
— Так экзерциций всё одно нет, — пожал он плечами.
— Да при чём тут экзерциции? — изумился Пётр. — Почему тебя и другов твоих во дворце не видно?
— Да нас туда никто вроде и не звал.
— Чудак-человек! — Гвардеец рассмеялся. — Коли ждать, когда позовут, можно и вовсе не дождаться. Скоро начнётся самое приятное — раздача милостей. Тут уж, ежели локтями не поработать, живо ототрут. Надобно на виду быть, чтоб про вас не забыли.
— Ну коли забудут, значит, ничем мы благодарности не заслужили, — спокойно сказал Алексей.
— Глупости болтаешь! — повысил голос Грюнштейн и глянул исподлобья. — Это раньше рядом с Елизаветой только мы с тобой и крутились, а нынче знаешь, сколь вокруг неё лизоблюдов хвостами машет? Легион! Все теперь к трону потянулись поближе, заслуги свои вспомянули и неустанно Её Величеству о них твердят. Даже те, кто с ней прежде через губу здоровался…
— Не привык я милостей выпрашивать, — бросил Алексей резко. — Коли вспомнит Её Величество — хорошо, ну а нет, стало быть, не заслужил. Мне б только дом отцовский вернуть. Как думаешь, может, челобитную подать?
— Вовсе сдурел?! — рявкнул Пётр, лицо его, и без того красное, сделалось свекольным. — Челобитную… твою мать! Завтра в Петропавловском соборе обедня праздничная в честь апостола Андрея Первозванного. Жду вас возле храма перед службой. И только попробуйте не явиться! Вы, сударь, не забыли, что я ваш сержант? Считайте это приказом, отсутствие будет почитаться дезертирством! Всё, свободен!
И, круто развернувшись, Грюнштейн не прощаясь пошёл прочь.
Утром, задолго до начала праздничной литургии, друзья стояли возле Петропавловского собора. Народ стал собираться ещё с ночи, и перед храмом было не протолкнуться.
Некоторое время спустя появился и Пётр во главе гренадерской роты Преображенского полка. Гвардейцы быстро и ловко потеснили народ, освободив проход в церковь и оцепив образовавшееся пространство.
Грюнштейн вытащил троицу из толпы и велел держаться рядом. Ждали царский кортеж.
Уже заблаговестил большой колокол, созывая прихожан, когда к собору подкатил богатый возок, украшенный гербами. Как-то вмиг оказавшись рядом, Грюнштейн с поклоном распахнул дверцу.
Елизавета Петровна, прекрасная, как сама Венера, в распахнутом собольем салопе, под которым виднелось роскошное платье, затканное золотыми цветами и райскими птицами, вышла из кареты. Дождалась спутника, высокого вельможу в богатом кафтане, и об руку с ним медленно двинулась к дверям храма.
— Да здравствует Её Императорское Величество! Да здравствует Елизавета Всероссийская! Виват! — грянула толпа.
Елизавета, расточая улыбки, приближалась. Филипп, Алексей и Владимир, замерев, стояли вдоль коридора, образованного гвардейцами, и смотрели на неё.
В высоком вельможе Алексей с изумлением узнал Разумовского. Казалось, от жадного внимания толпы, приветственных криков, а также от непривычного телу кроя модной одежды, явно его стеснявшей, Алексей Григорьевич чувствовал себя несколько не в своей посуде. Проходя мимо Алексея, он кивнул приветливо и чуть смущённо улыбнулся.
Следом за царственной парой в церковь колонной шли придворные, вылезавшие из подъезжавших друг за другом экипажей. Мелькали лица, знакомые и не слишком, изысканные наряды, напудренные парики.
Алексей видел Лестока, Михаила Воронцова, промелькнуло оживлённое лицо Мавры Шепелевой, шедшей под руку со старшим Шуваловым. Глаза скользнули по Алексею, и Мавра отвернулась. На ней красовалось роскошное бархатное платье с такими широкими фижмами, что для того, чтобы опираться на руку кавалера, приходилось идти почти боком.
Дорогой бархат был великолепен сам по себе и ничуть не заботился о том, чтобы украсить свою обладательницу, скорее наоборот, тяжёлое парадное платье делало и без того корпулентную фигуру ещё более монументальной. Интересно, откуда наряд? Неужто успели пошить за прошедшие пять дней? Или по сундукам бывших фавориток нашарили? Алексею стало противно.
Мимо текла блистательная толпа: гордые красавицы и надменные господа, большинство из которых месяц назад, повстречав экипаж цесаревны, в лучшем случае лишь холодно раскланялись бы с ней.