Чтение онлайн

Ни на кого не глядя, с хмурым выражением на неприветливом несимпатичном лице прошёл невысокий немолодой человек — Алексей Петрович Бестужев.

— Этот будет почище Остермана, — шепнул Грюнштейн. — Высокого полёта птица — по всему видать…

Церковь заполнялась великолепной публикой, явно стремившейся перещеголять друг друга обилием драгоценностей на открытых дамских шеях, роскошью платьев и кафтанов, тонкостью кружев и златотканого шитья.

Алексей, Владимир и Филипп вслед за Грюнштейном вошли в собор и стали в притворе. Служба уже шла. Паникадило сияло тысячей свечей белого воска, и в колеблемом их свете бриллиантовые шеи дам искрились, переливались, сияли так, что ломило глаза.

Елизавета стояла на почётном месте напротив амвона, из притвора её было не видно. Служил архиепископ Амвросий, крупный, с окладистой чёрной бородой и породистым величавым лицом. Густой его бас раскатывался по храму, наполняя тот до краёв. Сверкали золотом драгоценные ризы, ангельскими голосами пел хор.

— О Государыне нашей Царице и Великой Княжне Елисавете Господу помолимся! — зычно призывал архиепископ.

— Господи, помилуй! — разливалось по храму.

Купаясь в молитвенных песнопениях, то погружаясь в них, то выныривая, мысли витали над сияющей публикой и густоголосым архиереем, стремились ввысь к самому подножию Божьего престола. Были они лёгкие, будто весенний ветер, и светлые, словно летнее утро. Они ускользали, мелькали, оставляя на сердце непривычную теплоту и смутную, тонко ощутимую радость.

«Всё будет хорошо! — под пение хора шептала душа. — Теперь всё будет хорошо…»

Проповедь длилась больше часа. Сияя очами и каменьями наперстного креста, архиепископ грозный, как сам бог Саваоф, вещал о великой ратной брани всякого государя, который апостольским служением должен нести веру Христову, обращая свой народ и храня паству от ересей и лукавого инаковерия.

Наконец, под радостный трезвон молившиеся начали выходить из церкви, и Пётр потянул Алексея за собой.

— Пойдём.

Следом за Грюнштейном Алексей, Владимир и Филипп выбрались на паперть.

Придворные выходили и останавливались в ожидании Елизаветы Петровны по сторонам коридора, образованного гвардейцами, и скоро внутри его оказалась ещё одна толпа, нарядная и сияющая.

Последней на паперть вышла сама царица и самодержица всероссийская. Остановилась, жмурясь от яркого солнца, улыбнулась. Взяла поданный кошель с мелкими монетами и принялась бросать пригоршни в толпу.

Люди загомонили, задвигались, устремились вперёд, тесня друг друга и строй гвардейцев, и принялись ловить сыпавшийся на головы денежный дождь.

Когда деньги были розданы, а процессия собралась двинуться дальше, из толпы придворных выступили Грюнштейн и ещё трое преображенцев.

— Матушка, — громко возгласил бывший сержант, — милости просим! Ты видела, как усердно мы служили тебе, за то награды желаем! Объяви себя капитаном нашей роты, и пускай мы первые тебе присягнём!

— Быть по сему! — отвечала Елизавета с улыбкой. — Благодарю за верность!

После того как Елизавета Петровна и её придворные расселись по каретам и уехали, гвардейцы сняли оцепление и отправились к Зимнему дворцу. Алексей, Филипп и Владимир поехали вместе с ними.

На дворцовой площади Преображенский полк первым торжественно присягал новой императрице. В чистом утреннем воздухе, звенящем от мороза, далеко разносились слова священной присяги:

«Аз нижеименованный обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред Святым Его Евангелием, что хощу и должен своей природной и истинной Всепресветлейшей, Державнейшей, Великой Государыне, Императрице Елизавете Петровне, Самодержице Всероссийской, и прочая, и прочая, и прочая, и по Ней Её Императорского Величества Высоким законным Наследникам, которые по изволению и Самодержавной Её Императорского Величества власти избраны и определены, и к восприятию Престола удостоены будут, верным, добрым и послушным рабом и подданным быть, и всё к Высокому Её Императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и прерогативы узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и в том во всём живота своего в потребном случае не щадить, и при том по крайней мере стараться споспешествовать всё, что к Её Императорского Величества верной службе и пользе Государственной во всяких случаях касаться может; об ущербе же Её Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися буду; когда же к службе и пользе Её Величества какой тайное дело, или какое б оное ни было, которое приказано мне будет тайно содержать и то содержать в совершенной тайне, и никому не объявлять, кому о том ведать не надлежит и не будет повелено объявлять, и поверенный и положенный на мне чин, как по сей (генеральной, так и по особливой) определённой и от времени до времени Её Императорского Величества именем (от представленных надо мною начальников) определяемых инструкциям, и регламентам и указам, надлежащим образом по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы, ни вражды, противно должности своей и присяги не поступать, и таким образом себя весть и поступать, как доброму и верному Её Императорского Величества рабу и подданному благопристойно есть и надлежит. И как я пред Богом и судом Его страшным в том всегда ответ дать могу, как суще мне Господь бог душевно и телесно да поможет. В заключение же сей моей клятвы, целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь[1]».

«Обещаю и клянусь», — повторяли солдаты, и лица их светлели, точно тронутые незримым солнечным лучом.

[1] Исторический текст присяги на верность императрице Елизавете Петровне.

После присяги Пётр велел Алексею и его друзьям ехать за ним и отправился во дворец.

В огромной приёмной возле кабинета императрицы было негде упасть не то что яблоку — плоды гораздо меньшего размера не нашли бы там себе места. Молодые люди скромно притулились в уголке. Вокруг мелькали все те же лица, виденные сегодня в церкви. Стоял взволнованный гул множества голосов, тихих, настойчивых, переходящих в шёпот, и, наоборот, весёлых, победительных. Михаил Воронцов скользнул по Алексею равнодушным взглядом и отвернулся, сделал вид, что не узнал.

Вокруг Разумовского закручивался бурный водоворот, важные господа в мундирах и богатых кафтанах пытались протиснуться к нему, кто-то трогал за локоть, кто-то вкрадчиво шептал в самое ухо, кто-то искательно заглядывал в глаза. Алексей Григорьевич, смущённый и стеснённый столь активным проявлением расположения от вчера ещё незнакомых людей, тоскливо скользил глазами поверх голов.

Заметив Алексея и его спутников, явственно оживился, улыбнулся и попытался протиснуться к ним, но людская круговерть, точно стремнина относила в сторону, не давая продвинуться ни на шаг.

Наконец, он решительно отстранил тучного господина в надушенном парике, настойчиво свистевшего в ухо, и словно пловец через штормовое море пустился к молодым людям.

— Рад видеть вас, господа, — поздоровался Разумовский, «выплыв», наконец, поблизости. — Думал, не проберусь к вам.

Он поочерёдно пожал всем троим руки.

— Тебя не узнать, Алексей Григорьевич, — улыбнулся Алексей.

Разумовский махнул рукой:

— Лиза меня будто куклу обряжает. Танцмейстера приставила, чтоб учил, значит, изящным манерам. — Он скривился, точно отведал заморского фрукта лимония. — А ещё фехтмейстера нанять велела. Смех, да и только! Какой из меня аристократ, прости господи…

— Фехтование — вещь нужная, — не согласился Владимир. — Дозволь, Алексей Григорич, тебе стоящего учителя порекомендовать. Да ты его знаешь! Наш француз, Симон де Дилье!

— Точно! — обрадовался Разумовский. — Передай ему, чтоб зашёл на днях.

Высокие ореховые двери распахнулись, в приёмной повисла наполненная жадным ожиданием тишина, и кабинет-секретарь, чуть подержав паузу, оглядел толпу свысока, точно небожитель простых смертных.

— Алексей Григорьевич Разумовский! — объявил он звучно, раскатисто налегая на «р».

Розум вновь быстро пожал всем троим руки, а Алексея крепко стиснул в объятиях:

— Не пропадайте, господа! Заходите ко мне без политесов! Всегда рад видеть вас!

Толпа раздалась, будто Красное море перед Моисеем, и бывший днепровский казак Алёшка Розум вошёл в двери царского кабинета.

Минуло несколько часов, за это время к императрице были приглашены и Воронцов, и Шуваловы, и Грюнштейн, и Шварц, и Лесток, и множество иных людей, Алексею незнакомых. Бестужев вышел из кабинета кавалером ордена Андрея Первозванного и действительным тайным советником. Генералам Румянцеву, Чернышову и Левашову были пожалованы ордена. Разумовский, Шуваловы и Воронцов стали действительными камергерами.