Чтение онлайн

Протопленная с вечера изразцовая голландская печь оказалась приятно тёплой, Филипп прижал к ней ледяные ладони, уткнулся лбом и замер.

Володя ушёл спать, Алёшка всё-таки уехал в казарму. Надо бы тоже лечь, но Филипп чувствовал, что не уснёт.

В отличие от Алексея, в Елизавете князь не сомневался, верил в свою цесаревну. Она решится, обязательно решится! И ощущение близкой опасности, колкое, щекотное, немного пугающее, будоражило и саднило где-то под ложечкой. Странный коктейль восторга и ужаса то опалял жаром щеки, то обсыпал мурашками шею.

Но что-то мешало. Не этот шальной лихорадочный кураж, что-то другое. Словно заноза, шип в душе, то и дело покалывавший, свербивший внутри.

Он должен быть вместе с друзьями. Ведь обещал Елизавете служить, не жалея свободы и жизни. Сам вызвался — она не просила. Тогда почему так тревожно и кажется, что совершает ошибку?

Он не связан присягой, не нарушает долг, и совесть его спокойна… Отчего же так мятётся душа? Или он… трусит?

Филипп прислушался к себе. Пожалуй, нет. Умирать было не страшно. Страшнее оказаться на дыбе, но и это пугало не слишком. Тогда в чём дело?

Князь присел на скамейку возле дровяного штабеля, и в полутьме на него тут же сверкнул из-под пушистого хвоста острый кошачий глаз. Печной бок уютно грел спину, но дремоту и покой не навевал, напротив, тревога становилась всё ощутимее, отчётливее.

На башне Адмиралтейства ударил колокол, и, словно вторя ему, из гостиной отозвались часы. Шесть утра. Дом наполнялся тихими шорохами — это дворня, стараясь не шуметь, погружалась в свои ежедневные заботы.

Ежедневные заботы… В деревне он всегда вставал рано, вместе со слугами, и Элен, любившая понежиться под периной допоздна, пеняла, что замерзает без него.

Элен… Ну конечно! Мысль, подспудно рвавшаяся на волю, наконец, обрела свободу. И шип в душе тут же ощутимо кольнул.

А что станет с Элен, если он погибнет или, того хуже, будет арестован? Имеет ли он право ввязываться в заговор? Разве он принадлежит себе единолично? Конечно, если бы он был связан присягой, вопроса бы не возникало. А так? Кого он должен поставить на первое место — жену или цесаревну?

Две клятвы, две женщины… Одну он уважает и восхищается ею, вторую безмерно любит. За обеих готов отдать жизнь. Но так не получится. Этот дар на двоих не разделить.

Кем он будет, если выберет Элен? Клятвопреступником. Предателем.

Когда-то его отец тоже стоял перед выбором — предательство или любовь. И, совершив предательство, растворился в женщине, которую любил, и потерял самого себя…

Чем клятва Елизавете отличается от присяги? Ничем. Нет, она даже больше присяги! Присягу на верность самодержцу каждый вольный человек приносит, и сколькие из них повторяют священные слова с холодным сердцем… Он же клялся от всей души. Сперва Елизавете Петровне, а уж потом Элен.

Нужен ли ей будет муж-предатель, нарушивший клятву? Она любит его — да, а вот сможет ли уважать? И Филипп вдруг ясно понял, что, поступив бесчестно ради жены, потеряет себя, как когда-то отец.

Можно отдать жизнь, за отечество ли, за друзей, за цесаревну Елизавету, или за жену — это не важно, все эти цели достойны подобной жертвы, но честь… честь приносить в жертву нельзя. Никогда. И никому.

Вернувшись поутру в казарму, Алексей лёг спать. Даже не лёг, а упал на тюфяк и мгновенно провалился в густую, как смола, черноту без сновидений, словно получил по голове увесистой дубиной. Проснулся от того, что кто-то тряс за плечо. Глаза открываться категорически не желали, и будивший удвоил натиск.

— Пашка! Ну же, очнись!

По одному разлепив веки, Алексей увидел склонённого над собой Петра. Тот всегда, даже наедине, называл его подложным именем, хотя настоящее, разумеется, помнил. У Грюнштейна было такое лицо, что Морфей, испуганно взмахнув крылами, мгновенно покинул Алексея.

— Только что объявили… — Пётр смотрел не мигая, в подглазьях смуглого лица проступили резкие тени, придававшие ему зловещее выражение. — Указ подписан, завтра наш полк выступает на Выборг, а оттуда — в распоряжение Ласси, в действующую армию.

Сердце сорвалось с постромков, ухнуло вниз, сбив дыхание, и отозвалось звоном в голове. Вот и всё! Сегодня решится его судьба…

Через час Алексей и Пётр соскочили со взмыленных коней возле Смольного дворца. Цесаревну нашли в столовой, где она вместе с Разумовским пила кофий.

— Ты, матушка, давеча сказала, что надобно подходящего случая ждать, — без экивоков проговорил Грюнштейн, — вот Господь и управил, чтоб тебе легче решиться было. Или всё нынче случится, или не случится уж вовсе.

И он коротко рассказал про указ, удаляющий из столицы единственную опору и надежду Елизаветы — Преображенский полк.

Около шести вечера, когда вместе с Владимиром и Филиппом они вернулись в Смольный, все заговорщики были уже там.

Цесаревна ходила по гостиной, то и дело останавливалась, точно наткнувшись на невидимую преграду, сжимала пальцы и вновь начинала беспорядочно метаться туда-сюда. Остальные приткнулись кто где. Братья Воронцовы стояли у стены, Разумовский — возле окна, мрачно глядя на сыпавший с самого утра снег. Лесток, за ночь слегка пришедший в себя, сидел за карточным столом и сосредоточенно черкал пером на одной из валявшихся там россыпью игральных карт.

Тревога, осязаемая и липкая, как желе, казалось, заполнила помещение. За плечом кто-то судорожно вздохнул. Алексей оглянулся. У Володи было хмурое, сосредоточенное, совершенно чужое лицо. Филипп побледнел, кофейные глаза, отороченные очень густыми короткими ресницами, смотрели тревожно и растерянно.

— Решайся, матушка! Время дорого, — подал голос Шварц, он сидел за клавикордами, точно собирался давать концерт.

— Карл Иванович, — губы Елизаветы Петровны сильно задрожали, — как же решиться-то? Ведь головы сложим…

— Сие дело немалой отважности требует, — ответил за музыканта Михайло Воронцов. — Никому, кроме тебя, матушка, оно не по плечу. Только крови Петра Великого сие по силам.

Цесаревна взглянула на него затравленно, точно он только что огласил ей смертный приговор. И тут из-за ломберного столика поднялся Лесток. Он подошёл к Елизавете, держа в руках две игральные карты.

— Никто за вас, Ваше Высочество, не решит сей дилеммы, — произнёс он с подчёркнутым почтением. — Выбирайте!

И согнувшись в галантном поклоне, подал Елизавете свои карты. Та посмотрела с недоумением, но взяла.