Вкус твоих ран
Шрифт:
Девушки спрятались как раз вовремя: пара ног, исследовавшая церковь, уже поднималась по лестнице, как вдруг остановилась на верхней ступеньке. Прикрыв глаза, Вероника затаила дыхание и сжалась в комок за спиной Эмбер.
Через пару мгновений, показавшихся вечностью, громкий голос что-то сказал своим спутникам, те ответили, и, наконец, все ушли. Веронике пришлось изо всех сил постараться, чтобы удержать возглас облегчения.
— Они уходят… Поверить не могу: я и правда думала, что мы пропали.
— Этого не случится, пока это, — Эмбер подняла пистолет, — не опустеет окончательно и пока я не забуду джиу-джитсу. В любом случае, может ты и права и это были всего лишь туристы. Тем не менее, хорошо, что мы спрятались, чтобы избежать…
Она не договорила. Вероника ткнула ее в плечо и, повернувшись в сторону подруги, Эмбер увидела, что та стоит, осматривая помещение широко распахнутыми глазами. Удивленная Эмбер не сразу поняла, что случилось. В этой части склепа захоронения были сделаны не просто в нишах: вереница усыпальниц оказалась такой длинной, что не было видно, где же она заканчивается. Более того, надгробия были украшены дворянскими гербами, а каменные эффигии[2] выглядели так, словно были готовы в любой момент подняться и отправиться в бой.
— Этот склеп принадлежит не церкви, Эмбер, — прошептала Вероника. — И похоронены тут не монахи, а Шварценберги. И, кажется, находимся мы в их замке.
——
[1] Enfant terrible (иногда это крылатое выражение встречается в русской транслитерации — анфамн теримбль или анфамн терримбль) — несносный (избалованный, капризный, озорной, непоседливый) ребёнок, происходит от французского выражения, появившегося в XIX веке, которое буквально означает «ужасный ребёнок». В научных изданиях Enfant terrible классифицируется как пример фразеологизма– варваризма — устойчивого оборота, попавшего в русский язык из различных западноевропейских языков без перевода.
[2] Эффимгия (от лат. effigies), или скульптумрное надгромбие — скульптурное изображение умершего, выполненное из камня или дерева. Выполнялось в лежащем, коленопреклонённом или стоящем виде. Скульптурные надгробия также могут иметь форму бюста. Очень часто фигуры изображаются со скрещенными руками или соединёнными в молитве ладонями. Эффигией также называли куклу усопшего, которая использовалась в ритуальных целях.
Глава 17
Отделаться от сэра Тристана оказалось непростой задачей, но закаленной многочисленными шпионскими миссиями Теодоре удалось улучить нужный момент. Воздав должное сервированному хозяйкой гостиницы рагу, девушка пару часов подождала остальных в своей комнате, затем начала бродить туда-сюда под внимательным взглядом молодого человека и жаловаться на небольшую головную боль, что наконец вынудило-таки шотландца неохотно оставить ее в покое. Убедившись, что сэр Тристан находится в гостиной, Теодора открыла окно и, с трудом придерживая тяжелые, отделанные черным кружевом юбки, которые она протащила по всему склону Три Креста, выбралась на карниз. К счастью, комната находилась на первом этаже, да и опыт с водосточной трубой, приобретенный на пару с Лайнелом, не прошел даром. Полминуты спустя, девушка уже быстро шла по городу, направляясь туда, куда собиралась попасть с момента приземления аэростата: к скромному жилищу на улице Сладкова, на той стороне Карловых Вар, где, как она была уверена, никто ее сейчас не ждал.
Солнце уже стояло высоко и толстый слой льда, сковавший реку Темплу, на котором резвились дети, сверкал так, что глазам было больно. Теодора проверила, насколько хорошо укрывает ее вуаль, прежде чем выйти к переполненной в этот час людьми набережную. Она без труда прокладывала себе путь сквозь толпу, ибо никто не смел беспокоить вдову в глубоком трауре. Такое отношение очень порадовало девушку, так как вокруг оказалось слишком много знакомых лиц, которые непременно узнали бы ее без маскировки.
«В сопровождении Константина все было бы совсем иначе,» — подумала Теодора, остановившись у одного из музыкальных киосков: она заметила пару герцогинь, которым была представлена в прошлом году в Грандотеле Пупп, и решила держаться от них подальше. — Сейчас бы мы были бы мужем и женой, а все эти люди припадали бы к нашим ногам в ожидании приглашения во дворец по случаю окончания сезона». Она продолжила свой путь, низко опустив голову — пришлось пройти мимо джентльмена с пышными усами, который когда-то приглашал ее на танец. «Как же так случилось, что теперь все это кажется мне ярмаркой тщеславия?»
Мысль показалась столь неожиданной, что девушка вновь остановилась на мгновение, но затем заставила себя двигаться дальше мимо столпившихся у ледяной дорожки туристов. В памяти вспыхнуло еще одно воспоминание: ей 12 лет и Жено, мажордом, учит ее кататься на коньках, подаренных Константином, которому в ту пору было всего пять лет, но при этом он обладал разумом взрослого. В тот день играли квартет Дворжака[1], вокруг царило прекрасное настроение по случаю Кануна Рождества, пошел снег, и Теодора с Жено столько смеялись, лежа на изрезанном коньками льду, что у них чуть ребра не разболелись. Девушка многое бы отдала, чтобы повернуть время вспять и предупредить ту Теодору, что она выбрала не тех и казавшиеся тогда хорошими оказались плохими. Что Константин никогда не оценит ее преданности, а сама Теодора причинит много зла людям, ради слепого выполнения его приказов. «Если бы за каждое, разбитое мною по твоей прихоти, сердце, давали монету, я бы стала самой богатой женщиной в Карловых Варах. Вот только не все сердца одинаковы. Не все могут излечиться. Самые дорогие — не могут».
Теодора добралась до роскошной колоннады, обрамлявшей пять термальных фонтанов, где, казалось, никого не было. Девушка пошла сквозь мраморный лес, вытирая глаза под густой вуалью, удивляясь, что все еще была способна плакать. К тому же, по сравнению с проблемами лорда Сильверстоуна, у нее не было никакого права жаловаться на трудности, которые она сама же себе и создала.
«Может, это наказание, которое я заслужила. Иметь на расстоянии протянутой руки то, что желала больше всего на свете и потерять навсегда, ошибившись в своих приоритетах». Вдруг Теодора услышала, что кто-то зовет ее, но не как Элизабет Маргарет Стирлинг, а по настоящему имени. У нее чуть сердце не остановилось, но, обернувшись, девушка, со смесью облегчения и разочарования, узнала сэра Тристана.
— Иначе и быть не могло, — смирилась с неизбежным Теодора. — С моей стороны было бы бесполезно просить вас не стучать мне в дверь, дабы убедиться, что меня не похитили через окно.
— Я обещал полковнику позаботиться о вас, и, даже если мне придется превратиться в вашу тень, я выполню свое обещание, — сухо ответил молодой человек. При этом он так явно был рад обнаружить ее в целости и сохранности, что Теодора почувствовала укол совести. — Не понимаю, зачем вам так рисковать, почему вы вышли на улицу в одиночку?
— Я уже объяснила в Париже: есть дела, требующие немедленного разрешения, — девушка снова тронулась в путь через колоннаду, мужчина последовал за ней. — Слишком долго рассказывать…
— Вам не кажется, что, отбросив, наконец, излишнюю скрытность и недосказанность, мы покончим со всем гораздо быстрее?
Теодора не ответила. Где-то там, на другом берегу Теплы, отели начали зажигать фонари, отражавшиеся на льду лужицами жидкого золота. Оставив позади один из фонтанов, крошечная струйка которого сочилась на мраморный поддон, Теодора произнесла: