Вкус твоих ран
Шрифт:
— Куда он мог деться? Наши противники не успели же его поймать?
— Если бы они это сделали, пушки бы обязательно возвестили об этом, — ответил Баласси, хотя выглядел таким же обеспокоенным, как и сам Пяст. — В последний раз, когда мы говорили, он подходил слишком близко к берегу, и я убедил его отступить, иначе его постигнет та же участь, что и его кузена-короля. Молю Бога, чтобы на этот раз он послушал меня…
— К несчастью для него, ему ещё многое предстоит доказать, — ответил Салкай, правый глаз которого был подбит ятаганом и кровоточил. — Нам лучше попытаться найти его раньше Сулеймана. Он не мог уйти далеко.
Затем они начали спускаться по другому склону холма, прячась за чахлыми стволами деревьев, росших на нём, так что турецкие солдаты не могли их различить. Александр следовал за ними на некотором расстоянии, но ему не пришлось долго ждать; через несколько минут Баласси поднял руку, давая знак друзьям остановиться, и приложил палец к губам, прежде чем присесть. Подойдя немного ближе, Александр узнал отражение помятых, окровавленных доспехов и белизну некогда заснеженных мехов, блестевших в более сухой низине, почти полностью покрытой кустарником. Затем ему показалось, что он увидел, как кто-то покачал головой, и белоснежное сияние этих волос навело его на мысль, что это Адоржан Драгомираски. Он не понимал, почему рыцари остановились, пока не услышал его голос, и тут понял, что он не один.
— Я поклялся, что не соглашусь, и никакие твои действия меня не убедят… Я бы тысячу раз предпочел умереть сегодня в Мохаче, чем отдать душу такому чудовищу, как ты!
И снова этот бестелесный голос, голос, от которого у Александра всегда мурашки по коже.
«Какое мне дело до твоей души, глупец? Ты прекрасно знаешь, о чём я тебя прошу, и что сейчас ты между молотом и наковальней».
Когда он обернулся, чтобы посмотреть на Баласси, Салкая и Пяста понял, что они не слышат существо. Только голос князя, и именно он заставил их остановиться, когда они увидели, что рядом с ним никого нет… ни венгра, ни турка.
— Перестань преследовать меня, донимать меня… Я хочу только одного — вернуться домой!
«О, и ты думаешь, тебе удастся это сделать в твоем нынешнем состоянии? Посмотри на себя сейчас: ты полный развалюха и не продержишься и десяти секунд в схватке с противником. Очень удобно считать себя учёным, мудрецом, посвятившим свою жизнь книгам, поэтому тебе не нужно вести себя как мужчина, когда ситуация того требует, не так ли, Адоржан?»
— Я же сказал, что больше не хочу тебя слышать, демон! Исчезни!
«Мне тебя жаль, — ответил голос. — Насколько всё было бы иначе, если бы сейчас этим мечом владел твой брат Маркуш. Возможно, с сегодняшнего дня судьба Венгрии сложится совсем иначе. Возможно, он действительно вернется домой, где его будет ждать молодая жена, уверенная в том, что он герой, доблестно сражавшийся…»
Услышав это, Адоржан зарылся лицом в металлические перчатки, и Александр увидел, как дрожат его плечи, которые без тяжелых доспехов все еще были похожи на плечи подростка. Почти рядом с ним мадьяры молчали, смертельно бледные.
«И, говоря о твоей дорогой Либуше, неужели ты не задумывался в своем эгоизме о том, что будет с ней, если ты погибнешь от рук врагов?»
Опустившись на колени среди кустов, Адоржан тут же перестал рыдать. «Думаешь, Сулейман будет довольствоваться включением этой территории в состав своей Империи? Конечно, нет; он возьмет венгерскую корону и отдаст ее своей марионетке, а затем продолжит завоевывать остальной континент. Он вот– вот прибудет в Богемию и задастся вопросом, что стало с женой того князя, о котором ему столько говорили, что ему суждено стать великим воином и правителем, но чье имя навсегда осталось связанным с позором, из– за его трусливого бегства с поля брани. И он, вероятно, подумает, что, если еще одна корона для него ничего не значит, то новая жемчужина в его гареме будет радовать его куда больше…»
— Нет, — дрожащим голосом ответил Адоржан, всё ещё глядя на янычар, мчащихся по равнине на своих жеребцах, преследуя немногих оставшихся в живых венгров, пытавшихся отступить. — Не смей так говорить…!
«Это слишком жестоко для нежных ушей Его Высочества? Не лучше ли принять решение предотвратить это, пока у тебя ещё есть время?»
— Если я позволю тебе это… если я впущу тебя… — слова словно застряли в горле юноши. — Клянешься ли ты мне, что вытащишь меня отсюда живым, а потом исчезнешь?
«А заодно я уничтожу как можно больше врагов, чтобы твой народ принял тебя с почестями, а твоя Либуше заперлась с тобой в вашей спальне на месяц, — ответил голос почти скучающим тоном. — Если ты хочешь, чтобы мы это сделали, решай сейчас, и не тратить время. Мне начинает казаться, что любой другой умирающий рыцарь охотно согласился бы, а ведь здесь так много людей, с которыми я мог бы попытаться поговорить…!»
— Хорошо, — простонал Адоржан, склонив голову, и, несмотря на это, профессор заметил блеск слёз в его глазах. — Да простит меня Бог, если сможет.
Затем его шёпот перешёл в крик, а затем в визг, который эхом разнесся по холму. Молодой человек схватился за лицо, раскачиваясь взад-вперёд. С колотящимся сердцем Александр вспомнил, что случилось с ним в первую брачную ночь в Карловых Варах, когда существо овладело им. Он знал, то, чему он стал свидетелем, должно быть гораздо более мучительным, потому что на этот раз Адоржан знал, что с ним сейчас произойдет. Баласси, Салкай и Пяст отступили назад, глядя на него с ужасом на лицах, что его ничуть не удивило. Пяст поднес перчатку ко лбу, чтобы перекреститься, и Салкай, чей глаз все еще кровоточил, выпалил: — Сатана. Это, должно быть, дело рук Сатаны.
— Конечно, он не сдержал своего обещания, — услышал Александр чей-то тихий голос. — Уверена, Адоржан пожалел о своём решении через секунду после того, как принял его.
Профессор повернулся направо и удивленно вздрогнул. Либуше фон Шварценберг остановилась рядом с ним, печально наблюдая, как Адоржан, пошатываясь, спускается с холма, а на некотором расстоянии за ним следуют молчаливые мадьяры. Затем она повернулась к Александру, и профессор отступил на шаг, удивленный ее присутствием.
— Ваша подруга, та, с черными родинками на лице, была права, когда говорила вам, что в замке может быть заблудшая душа, которая хотела показать вам то, что вы увидели, — тихо сказала Либуше. На её голове не было золотой сетки для волос, и на ней не было одного из её тяжёлых вышитых платьев — только белая ночная рубашка, забрызганная кровью. — Мне жаль, что я не рассказала вам об этом с самого начала, но мне нужно было, чтобы это узнал кто-то вроде вас… чтобы узнать, что случилось с Адоржаном, прежде чем судить его.