Власть научного знания
Шрифт:
По мнению Пирсона, это не более, чем данное постфактум объяснение того, почему определенный политический курс потерпел неудачу. Сложность и многообразие мер государственного регулирования, а также неопределенность в отношении взаимосвязи этих мер и их результатов, как правило, открывают широкое поле для дискуссий. То обстоятельство, что часто нельзя однозначно сказать, была ли та или иная политика «успешной», указывает на высокий уровень неопределенности в процессе научения.
Свое исследование Холл (Hall, 1989: 365) заканчивает еще одним вариантом объяснения практической эффективности кейнсианской экономической теории. Он обращает внимание на то, как быстро и беспрепятственно эта теория распространилась в экономическом сообществе без какого-либо одобрения со стороны политических авторитетов, и после этого, для достижения практического влияния на экономическую политику, оставалось только перевести ее в сферу поиска политических решений. «Возрастающее значение экспертов в управлении современным государством привело ее [теорию] в самое сердце политического процесса».
Свою «Общую теорию занятости, процента и денег» Кейнс заканчивает следующим, на сегодняшний день уже ставшим классическим наблюдением:
идеи экономистов и политических мыслителей – и когда они правы, и когда ошибаются – имеют гораздо большее значение, чем принято думать. В действительности только они и правят миром. Люди практики, которые считают себя совершенно неподверженными интеллектуальным влияниям, обычно являются рабами какого-нибудь экономиста прошлого. Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад. Я уверен, что сила корыстных интересов значительно преувеличивается по сравнению с постепенным усилением влияния идей. Правда, это происходит не сразу, а по истечении некоторого периода времени. В области экономической и политической философии не так уж много людей, поддающихся влиянию новых теорий, после того как они достигли 25– или 30-летнего возраста, и поэтому идеи, которые государственные служащие, политические деятели и даже агитаторы используют в текущих событиях, по большей части не являются новейшими. Но рано или поздно именно идеи, а не корыстные интересы становятся опасными и для добра, и для зла.
В этом абзаце Кейнс предсказывает и судьбу своей собственной «Общей теории». Но и помимо этого пророчества, для темы нашего исследования крайне важно высказывание Кейнса о потенциальном практическом влиянии идей, основанных на научном знании. Скорее всего, он сознательно выбрал многозначное понятие идеи, которое среди прочего означает, что наиболее важные практические воздействия знания носят культурный характер. Кейнс указывает на то, что знания косвенным образом (и с временной задержкой) способны влиять на социальные отношения.
Глава третья
Идейные вдохновители уничтожения: власть расологии [58]
Национал-социализм есть воплощение в деле и воле знания о расах.
В этой главе мы будем говорить о роли «расологии» (науки о расах) и Холокосте. В период своего формирования в первой половине прошлого столетия и утверждения как в научной среде, так и в обществе «расология» опиралось на знания из различных научных отраслей науки того времени – из биологии, естественной истории и особенно антропологии. Когда ставится вопрос о роли «расологии» и ученых, занимавшихся «наукой о расах», в идейной подготовке Холокоста, поднимается целый ряд тем, представляющих интерес в контексте изучения власти научного знания. Помимо краткой истории интеллектуальных истоков и природы расологии, ее успешной борьбы за авторитет в научной среде и легитимацию через связь с признанными интеллектуальными сферами и методами, нас интересует вопрос о том, какую практическую роль пыталась играть расология, какого «триумфа» она достигло и каким образом, а также какие трагические последствия этот триумф имел в Германии.
58
Мы хотели бы поблагодарить Огустина Бренигена, Роберта Цитино, Ш. Н. Айзенштадта, Сандера Гилмана, Джеймса МакКи, Мартина Майснера, Фолькера Мейя, Джека Ньюсана Портера, Бенджамина Зингера, Герда Шрете-ра, Дэвида Н. Смита и Клауса Чвера за их конструктивные замечания к первоначальному варианту этой главы. Также мы благодарны Ирене Кнох, Сонали Тате и Амиру Алламу за обеспечение технической поддержки. Исходный английский вариант статьи, существенно переработанный и дополненный для данной книги, был написан Джеем Вайнштейном в соавторстве с Нико Штером и опубликован в журнале «Социальная эпистемология» (Social Epistemology. 1999. № 13. Р. 3–36). Мы благодарим Франка Айзенхута за перевод этой статьи с английского на немецкий язык.
Значение расовых категорий в расоведении восходит к тому периоду, когда расология формировалось в качестве научной дисциплины с университетскими кафедрами, исследовательскими программами, институтами, учебными планами и специализированными журналами, т. е. к первой половине ХХ-го века. Этот вопрос возвращает нас к истокам социальных наук.
По мнению многих современных историков социальных наук, современный социально-научный дискурс сформировался в XVIII веке. Это была эпоха, когда во Франции, Германии и Англии образованные слои населения тратили огромное количество мыслительной энергии на обсуждение различных спорных вопросов и среди прочего вопроса о климатических факторах, влияющих на цивилизационные особенности народов (эта дискуссия прослеживается в эссе Монтеня, в «Духе закона» Монтескье, в «Заметках о влиянии климата» Уильяма Фалконера). По наблюдению современника, очень многие авторы считали климат решающим фактором. Вопрос о том, в какой мере эти идеи коррелируют с представлением о природе в различных культурах или же влияют на эти представления, еще ждет подробного изучения. Неисследованным пока остается и влияние достигнутого на основе здравого смысла консенсуса относительно научных представлений о климате и его изменениях, а также о воздействии этих процессов на отдельного индивида и общество в целом.
Кто читал «Самоубийство» Эмиля Дюркгейма (впервые оно было издано в 1897 году), тому известно его классическое, впоследствии парадигмальное для современной социологии методологическое доказательство того, что, казалось бы, совершенно идиосинкразические индивидуальные действия являются социальными феноменами и что их распределение нельзя объяснить причинами физического, а уж тем более космического характера. Разумеется, от его внимания не ускользнул тот факт, что среди его современников многие убеждены, например, в причинно-следственной взаимосвязи между климатом или погодой и количеством самоубийств. Дюркгейм решительно отвергает подобную аргументацию (Durkheim, [1897] 1983: 101 и далее):
Факты должны сложиться весьма необычным образом, чтобы можно было выдвинуть подобный тезис […] Причину того, что разные народы в разной мере склонны к самоубийству, следует искать в сущности их цивилизации и ее распространении в разных странах, а не в каких-то таинственных свойствах климата.
Там, где заканчивается природный детерминизм, начинаются социальные науки. Труды Дюркгейма оказали заметное воздействие на их становление. Дюркгейм обосновывает и всячески приветствует разделение наук естественных и социальных. С другой стороны, стремление Дюркгейма кардинальным образом опровергнуть и преодолеть ложные выводы природного детерминизма вызвало лишь крайне незначительный интеллектуальный резонанс в других социально-научных дисциплинах [59] . Собственно, расцвет климатического детерминизма, расологии и геополитической перспективы в социальных науках приходится на начало ХХ-го века.
59
Значение и легитимность понятия «раса» с давних пор вызывает оживленные споры в социологии. Особенно показательными в этом отношении стали дебаты вокруг объяснительного потенциала понятия расы на первом заседании Немецкого социологического общества в 1910 году (впрочем, эти споры продолжились и на последующих заседаниях; см. Schleiff, 2009). Также имел место спор между Максом Вебером (Weber, 1911; см. также Weber, [1922] 1978) и Вернером Зомбартом (Sombart, 1911); см. Grundmann & Stehr, 1997.
Оставаясь в тени научной жизни, интеллектуальный расизм, тем не менее, был значимым и уважаемым направлением мысли в Западной Европе XIX-го и начала ХХ-го веков. Теории расовых различий, биологический детерминизм и евгеника были интегрированы в мейнстрим идейных течений и воспринимались как нечто само собой разумеющееся (ср. Banton, 1998) [60] .
Расология, расовая политика и Холокост
Ни один суд никогда не вынесет решение о том, что определенные экземпляры человеческого рода обязаны чаще рожать детей, а остальное человечество должно оставаться бесплодным, хотя результат подобного эксперимента был бы, бесспорно интересным.
60
Питирим Сорокин (Sorokin, 1928: 195–356) посвятил около 250 страниц своей книги «Современные социологические теории» различным ответвлениям «биологической школы в социологии». Он приходит к выводу, что эта школа является «одним из самых сильных направлений социологической мысли». И добавляет, что, нравится нам это или нет, но «чем обширнее и точнее познания в области биологии […], тем сильнее влияние, которое эти познания будут оказывать на социологическую мысль в будущем. Любая попытка изолировать социологию от биологии вредна. Прогноз, сделанный Сорокиным в 1928 году, так же точен, как и ошибочен. Если мы сегодня возьмем наугад какую-нибудь книгу, посвященную социологическим идеям, мы в лучшем случае найдем в ней лишь самую скудную информацию по биологической школе в социологии. Тем не менее, наибольшего влияния на социальные науки биологические знания достигли всего через несколько лет после сорокинского прогноза. В современной теории общества, за исключением социобиологии, наиболее заметным отклонением от наследия Дюркгейма являются отдельные направления в феминистской социологии, учитывающие в своих исследованиях человеческое тело.
С другой стороны, моим еврейским согражданам я должен посоветовать не нервничать всякий раз, когда разговор заходит о расе. От этого сразу же возникает такое чувство, что они боятся любого объяснения расовых вопросов. Между тем спокойное, объективное рассмотрение послужило бы истинному благу обеих сторон.
Ученые, положившие начало расоведению, обнаружили новую интеллектуальную перспективу, а также значимость их работы для практической жизни, и смело заявили об этом общественности. В 1921 году Фриц Ленц, профессор кафедры расовой гигиены в Мюнхенском университете [61] , говоря о расоведении, для большей убедительности цитировал «нордического мыслителя Канта»: «Она [расология] представляет собой нечто принципиально новое, к чему просто неприложимы старые схемы и слова; и по своей сути она не пессимистична; только она указывает верный путь к оздоровлению и прогрессу человечества и его культуры» (Lenz, [1921] 1927: 583) [62] .
61
Фриц Ленц так описывает создание этой кафедры (Lenz, 1924: 227): «Бавария была первой немецкой землей, где в 1923 году была открыта университетская кафедра евгеники. Вообще-то денег на новую профессуру не было; но поскольку враги Германии захватили ее колонии в тропиках, кафедра тропической гигиены была преобразована в кафедру евгеники».
62
Эти и другие цитаты взяты из книги Эрвина Баура, Ойгена Фишера и Фрица Ленца «Теория человеческой наследственности и расовая гигиена», первого тома их «Теории человеческой наследственности», впервые изданной в 1921 году. Второй том Фриц Ленц писал без соавторов; он посвящен исключительно вопросам расовой гигиены (евгеники).
Проктор (Proctor, 1988a: 15) указывает на то, что «дегенерация расы, которой боялись немецкие социал-дарвинисты, имела, по их мнению, две причины: во-первых, система медицинского обслуживания “слабых” уничтожила естественную борьбу за существование; а во-вторых, бедные и не совсем нормальные люди размножаются быстрее, чем люди нормальные и одаренные».
В 1904 году Альфред Плётц, один из ведущих немецких социал-дарвинистов, основал Архив биологии рас и общества. Год спустя вместе с психиатром Эрнстом Рюдином, юристом Анастасиусом Норденгольцем и антропологом Рихардом Турнвальдом он основал Общество расовой гигиены. В последующие годы и десятилетия это общество, куда поначалу входили всего несколько человек, стремительно росло, и в 1930 году количество его членов перевалило за 1300 [63] .
63
Анализ социального происхождения членов данного общества см. в: Weiss, 1987.
Причины того, почему необходимо и возможно вмешательство «цивилизованных наций» ради их же блага, перечислены во введении к книге Фишера, Баура и Ленца «Теория человеческой наследственности» (Fischer, Baur, Lenz, [1921] 1931: 19) [64] :
Каждый народ или каждая нация претерпевают постоянные изменения в своем составе […] Эти изменения могут быть во благо народа, они могут способствовать его лучшей адаптации и подлинному прогрессу; но они могут также означать медленный или быстрый процесс упадка, дегенерации (что в большинстве случаев и происходит с цивилизованным нациями)».
Законодательное вмешательство «в вопросы населения и расовой гигиены» должно базироваться на научных знаниях, чтобы не превратиться в «опасное шарлатанство необразованных профанов» (Baur, Fischer & Lenz, [1921] 1931: 20).
Примечательно, что на ранних этапах движение за расовую гигиену не укладывается четко в разделение на «левых» и «правых». Многие социалисты считали евгенику частью государственного планирования и рационализации средств производства. Многих из них привлекала возможность «планировать генетическое будущее». […] Еще в 1925 году ведущий советский журнал, посвященной проблемам евгеники, публиковал переводы статей из Архива биологии рас и общества (Proctor, 1988a: 22).
64
Ленц изучал медицину, в том числе у профессора Альфреда Плётца, а в своих многочисленных работах старался утвердить категорию расы в социальной жизни. 1-го октября 1933 года он был приглашен Ойгеном Фишером в Институт антропологии им. кайзера Вильгельма на должность директора отдела евгеники, который он вскоре переименовал в отдел расовой гигиены. В 1937 году он вступил в НСДАП. Ленц был одним из самых влиятельных специалистов по евгенике в Веймарской республики и оставался таковым в период господства расовой гигиены при нацистском режиме. Как пишет Шейла Фейс Вайс (Weiss, 1978: 7) в своей книге «Раса и класс в евгенике Фрица Ленца», для Ленца «раса на самом деле была не многим более, чем проекцией классовых предрассудков – предрассудков немецкой образованной буржуазии и академических бонз, к каковым принадлежал он сам».