Власть научного знания
Шрифт:
Разницу между расовой политикой на основании религиозных убеждений и политикой, основанной на биологическом понятии расы, можно продемонстрировать на примере событий 1941-го года в Крыму. Когда немецкие армии вторглись на территорию Польши и СССР и продвигались дальше на восток, они использовали специальные соединения, вошедшие в историю как «айнзацгруппы». Их без преувеличения можно назвать «эскадронами смерти». Они возникли в результате соглашения между Главным управлением имперской безопасности (RSHA), Верховным главнокомандованием вермахта (OKW) и Верховным командованием сухопутных войск (OKH) [77] .
77
«На строго секретных встречах в Претцше и Дюбене в Саксонии в мае 1941-го года командиры айнзацгрупп и айнзацкомманд получали инструкции относительно своей миссии от Гейдриха, начальника полиции безопасности и службы безопасности, и Штрекенбаха, руководителя отдела персонала RSHA. Там их посвятили в печально известные планы фюрера, о которых идет речь в этой книге. Под предлогом обеспечения политической безопасности завоеванных территорий […] айнзацгруппы должны были беспощадно ликвидировать любое сопротивление национал-социализму, т. е. оппозицию не только настоящего, но также прошлого и будущего. Им предстояло убивать целые группы людей – без перемирия, без следствия, без жалости, слез и раскаяния. Женщины должны были быть убиты вместе со своими мужчинами, дети тоже должны были быть казнены, так как иначе они бы выросли и стали противниками национал-социализма или даже стали бы мстить за своих родителей. Позже, в Берлине, Гейдрих еще раз подчеркивает этот момент в своей речи перед некоторыми командирами айнзацгрупп» (www.lawofwar.org/Einsatzgruppen%2 °Case. htm, последнее обращение 15.03.2010).
Когда одна из айнзацгрупп достигла Крыма, ее командиры не знали, какую мерку они должны применять к крымчакам, чтобы определить для себя, убивать их или нет. Об этих людях знали очень мало – только то, что они когда-то перебрались в Крым из южного Средиземноморья и говорили на тюркском языке. Однако считалось, что когда-то в прошлом в кровь предков этих непонятных крымчаков попало несколько капель еврейской крови. Если это так, то должны ли они считаться евреями и быть расстреляны? В Берлин был отправлен соответствующий запрос. Ответ гласил: крымчаки – евреи и должны быть расстреляны. Их расстреляли последнее обращение 15.03.2010).
Другая этническая группа – караимы – избежала массового уничтожения. Было отправлено несколько запросов «экспертам», и уже в другом ведомстве было принято решение, что караимы не относятся к «еврейской расе». Очевидно, госведомства испытывали потребность объяснить, почему некая этническая группа, исповедующая один из вариантов иудаизма, не была уничтожена (см. Tyaglyy, 2004: 451 и работы, которые он цитирует).
Расология как практическое знание
Науки о расе были придуманы для того, чтобы обнаружить множество различий среди рас, помимо таких признаков, как цвет кожи и телосложение, т. е. признаков, по которым мы различаем расы.
Сегодня расологии обычно отказывают в статусе науки, называя ее в лучшем случае псевдонаукой и тем самым изолируя ее от научного сообщества. Подобная дисквалификация теоретиков и исследователей рас и исключение их из числа ученых слишком упрощает ответ на вопрос о том, какую практически-политическую власть они фактически имели в Германии первой половины прошлого столетия и к какой власти сознательно стремились.
Главный вопрос расологии был и остается таким, как его сформулировал Макс Вебер (Weber, [1924] 1988: 488) в 1912 году в своей речи по поводу доклада «Об истории философии с точки зрения расовой теории», с которым Франц Оппенгеймер выступил на втором заседании Немецкого социологического общества в Берлине [78] : «Передаются ли по наследству определенные различия, важные с точки зрения истории, политики, культуры и истории развития, и каковы эти различия?» Далее в своих комментариях к докладу Оппенгеймера Вебер, однако, говорит именно об описанных выше спорных рамках дискуссии: заслуживают ли в принципе теории и исследовательские проекты, реализуемые в рамках расологии, того, чтобы называться «научными»?
78
Еще одно, более раннее выступление Вебера (Weber, 1911) на первом заседании Немецкого социологического общества в 1910 году, где речь также идет о месте понятия расы в социологии и которое явилось реакцией на доклад А. Плётца «О понятиях расы и общества», мы рассмотрим ниже.
Когда Вебер открыто высказывает сомнение в том, что «расовую проблему» можно привести к по-научному точному и удовлетворительному решению, и при этом отсылает читателя к своей собственной, не удовлетворившей его попытке, предпринятой на ограниченном исследовательском поле в рамках работы по психофизике промышленного труда (Weber, [1908–1909] 1988), с его точки зрения, получается, что доказать можно все или ничего, особенно если предпосылки расовой теории применяются к более широкому комплексу проблем, например, в общественно-историческом контексте. Ретроспективные исследования, например, попытка проанализировать случай Римской империи сквозь призму расовой теории, в еще меньшей степени, чем исследования «живых объектов», способны разрешить общий вопрос о роли наследственных предрасположенностей. Произвольность, некритичное применение гипотез и использование не проясненных понятий – вот характерные признаки современной расовой теории. Одним словом, то, что делают исследователи и теоретики расологии, есть «научное преступление» (Weber, [1924] 1988: 489). Их следует исключить из научного сообщества.
Исследователь Холокоста Михаэль Беренбаум (Berenbaum, 1993: 31) утверждает, что евгеника (изучение наследственного здоровья) при нацизме была возведена в ранг государственной политики, а так называемые науки о расе преподавались в университетах. При этом медицина, биология, история, антропология и социология были низведены до областей знания, обслуживающих «псевдонаучную» расовую теорию [79] . Всего при нацистах для изучения «расовой гигиены» было создано 33 исследовательских института, 18 профессур и четыре отдела в Имперском управлении здравоохранения [80] . Назначенный нацистами ректор Берлинского университета (после Ойгена Фишера им был ветеринар, член штурмовой группы) ввел в учебный план 25 курсов по «расологии» [81] .
79
Джон Грей пишет в Guardian (15.03.2008): «Некоторые самые страшные преступления новейшей истории были совершены режимами, ссылавшимися на санкционирование их действий со стороны науки. И “научный расизм” нацистов, и “диалектический материализм” советской власти сводили невообразимое многообразие человеческой жизни к фатальной простоте научной формулы. В обоих случаях наука была сплошным враньем, однако в то время она казалась правдивой, причем не только подданным преступного режима. Наука может использоваться для антигуманных целей точно так же, как и любое другой человеческий институт. И опасность того, что наука будет использована подобным образом, на самом деле выше ввиду ее огромного авторитета».
80
В начале 1930-х годов Немецкое общество расовой гигиены использовало это понятие вместо понятия «евгеника». В последние годы Веймарской республики понятие евгеники воспринималось близкими к нацизму авторами как «отклонение влево» (см. Graham, 1977: 1139). Обеспокоенная ростом расистских настроений среди исследователей вопросов человеческой наследственности и усилением их контактов с праворадикальными партиями, «группа биологов и антропологов, состоящая из сторонников партии центра, католиков и социал-демократов, попыталась заставить Немецкое общество расовой гигиены сменить название на Немецкое общество евгеники» (Graham, 1977: 1139). Их попытка на символическом уровне остановить расщепление определенных политических ценностей и целей на биологические концепции потерпела неудачу.
81
Эти факты, очевидно, подтолкнули к решениям, принятым в связи с организацией впечатляющей выставки, посвященной расологии, в Мемориальном музее Холокоста в США, где директором по исследовательской работе до 1997 года был Беренбаум.
Заявленная научная легитимность концепции расы и ее использование в объяснении группового поведения и групповых ценностей были (и остаются до сих пор) важной предпосылкой легализации и продвижения евгеники и эвтаназии. Подобные практики, наряду с иерархическими принципами, выведенными непосредственно из дарвинской теории формирования вида, гласившей, что одни виды (и, соответственно, расы) являются высоко развитыми, а другие – де-генеративными [82] , превратили практику санкционированного государством геноцида в высоко технологичное предприятие (Horowitz, 1980). В этом смысле расология в нацистской Германии была в первую очередь политической наукой и особой формой практического знания (Stehr, 1992). Сьюэлл (Sewell, 2010) возводит истоки дискурса расовой гигиены напрямую к Спенсеру, Дарвину, Геккелю и Гальтону. В Англии до первой мировой войны в евгенике главенствовала семья Дарвинов:
82
«Теории Дарвина в их приложении к человеческому обществу придали различным утопиям о селективном размножении, известным еще с античных времен, среди прочего, утопиям Платона, Мора и Кампанеллы, некий налет научной обоснованности. Фрэнсис Гальтон (1822–1911) пошел еще дальше, применяя принцип отбора в интересах биологического оздоровления человеческой расы» (Burleigh & Wippermann, 1991: 29). См. также: Marks, 1995.
[Это] было практически семейное предприятие Дарвинов. Сын Чарльза Дарвина Леонард в 1911 году сменил его кузена Гальтона на посту председателя Национального общества евгеники. В том же году от Общества откололась Кэмбриджская группа. В числе ее руководящих членов было еще трое сыновей Чарльза Дарвина – Гораций, Фрэнсис и Джордж. Казначеем группы был молодой преподаватель экономики Джон Мейнард Кейнс, младший брат которого Джеффри позднее женился на внучке Дарвина Маргарет. Между тем мать Кейнса Флоранс и дочь Горация Дарвина Рут совместно заседали в комитете Кембриджского общества заботы о слабоумных, которое мы сегодня склонны воспринимать не иначе, как организацию, прикрывающую занятия той же евгеникой (Sewell, 2010: 54).
Хотя Беренбаум, как уже отмечалось ранее, называет расологию псевдонаукой, у нас есть основания не принимать его позицию.
Мы не хотим тем самым сказать, что «подлинную» науку не следует отличать аналитически от псевдонауки или что истина и миф тесно взаимосвязаны. Мы скорее полагаем, что характеристика этого исследовательского поля в категориях псевдонаучности не релевантна для нашего понимания расологии и ее влияния, более того, препятствует этому пониманию. В действительности к расологии относились как к «настоящей» науке, и таковым же было ее воздействие на внешний мир.
Как верно замечает Труцци (Truzzi, 1996: 574),
настоящая опасность […] для науки исходит скорее от догмы, чем от псевдонауки. […] есть и другие причины для того, чтобы исключить понятие псевдонауки из наших рассуждений. Пожалуй, более целесообразно и менее провокационно говорить о плохих или даже глупых теориях, не рискуя запутаться в разграничении «настоящих» и «псевдо» проблем.
С другой стороны, есть хорошо известный критерий, предложенный Карлом Поппером для разграничения науки и ненауки: в автобиографической статье из книги «Предположения и опровержения» он рассказывает, как в 1919 году внезапно понял, что астрология, психоанализ Фрейда, психология Адлера и марксизм суть псевдонауки, ищущие подтверждения своей правоты, тогда как наука (Ньютон, Эйнштейн) старается выдвигать такие гипотезы, которые можно проверить.