Чтение онлайн

Практическая наука, на которую ссылался Ленц и которая имела своей целью прекращение дегенеративного процесса, возникла во время первой мировой войны одновременно в Германии, других европейских странах и Соединенных Штатах [65] . Тесное родство и взаимовлияние практически-политических и научных импульсов никогда не было секретом. На самом деле симбиоз науки и практических (политических) амбиций является тем признаком интеллектуального развития расологии, который как раз и обеспечил ее становление, а также поддержку и резонанс среди общественности. Одним из главных создателей евгеники в Германии был практикующий врач Вильгельм Шалльмайер (1857–1919). Изданная им в 1891 году брошюра носит название, которое говорит само за себя: «Об угрозе физического вырождения культурного человечества». В 1903 году Шалльмайер участвовал в конкурсе, который преследовал однозначно политическую цель и финансировался Фридрихом А. Круппом. Конкурсный вопрос звучал так: «Чему нас учат принципы теории происхождения применительно к внутриполитическому развитию и законодательству государства?» Статья Шалльмайера «Наследственность и отбор в жизни народов» заняла первое место и, по мнению Фрица Ленца (Lenz, 1924: 224), на протяжении долгих лет оставалась «лучшим изложением основ евгеники на немецком языке».

Когда в 1920-е годы формировалось международное исследовательское поле расологии, практиковавшие ее ученые находились под влиянием общего для западной культуры перехода от религиозного к псевдообъективному, расовому антисемитизму, на который они, в свою очередь, тоже оказывали влияния. Далее мы попытаемся расширить наше понимание этого процесса, рассмотрев тот его аспект, который имел наиболее ощутимые последствия, а именно взаимосвязь между расологией, расовой политикой и Холокостом. Мы кратко осветим историю понятия «раса» начиная с его появления в теории эволюции и заканчивая его тщательной проработкой в сочинениях ведущих расологов той эпохи, в первую очередь Ленца, Ойгена Фишера и их коллег. Затем мы проследим, что связывало расологические исследования и близкие к ним географические и социальнопсихологические теории о влиянии климата, возникшие в тот же период. Расширив таким образом диапазон нашего исследования, мы сможем предложить более полный обзор метода, с помощью которого формировалась нацистская политика расовой гигиены. Мы полагаем, что положения этой политики основывались не на невежественных предрассудках или параноидальных идеях шизофреника, а были результатом исследований, которые в то время воспринимались как строго научные и осуществлялись уважаемыми учеными.

Таким образом, мы попытаемся показать, что Холокост в определенном смысле был научно «оправдан» [66] . Взаимовлияние наук о расе и расовой политики, а также то, как вместе они привели к санкционированному государством геноциду, на наш взгляд, являются недвусмысленным и вселяющим беспокойство примером того, как знания могут обернуться властью, а власть – знанием [67] . В свете разоблачений прошлых лет, в частности о том, что шведское правительство за нескольких десятилетий стерилизовало несколько тысяч «ненужных» граждан (Balz, 1997), очевидно, что обществу очень тяжело противиться искушению использовать науку для нарушения прав человека (см. также Freiburg, 1993).

Глубоко укорененный антисемитизм в западной культуре во многом способствовал приходу к власти национал-социалистов в Германии периода Веймарской республики и созданию ситуации, в которой стало возможным организованное истребление евреев в период гитлеровского фашизма [68] . Фраза историка Генриха Трейчке «Наша беда – это евреи», которая впоследствии красовалась на первой странице одиозной газеты Юлиуса Штрейхера „Der St"urmer“, четко отражает эту взаимосвязь: в ней дается (1) доступный для понимания диагноз причин материальных и духовных проблем, мучивших Германию в период после первой мировой войны, а также предлагается (2) терапия – создание нации, «свободной или чистой от евреев»; позднее эта терапия будет воплощена в жизнь.

С другой стороны, очевидно, что эффективная реализация политики чистоты нации от евреев зависела от выработки ясных, легко применимых и практических стандартов, при помощи которых отдельного индивида можно было бы с уверенностью отнести к одной из двух категорий – еврей / не еврей. Эти стандарты должны были стать своего рода рабочим определением агентов «беды» Германии. Как это было зафиксировано в «Нюрнбергских законах» 1935 года, решение было найдено в законах наследственности, разработанных в рамках биологического дискурса и разделяющих граждан на основании расовой идентичности их предков [69] .

В соответствующей литературе уже неоднократно упоминалось о том, что подобные воззрения существенным образом отличаются от традиционного антисемитизма (см., например: Katz, 1980; Gilman, 1996, глава 2) [70] . На протяжении почти двух тысяч лет к европейским евреям относились как к «другим» – маргиналам, посторонним или даже отверженным – за то, что они отказывались признать Христа своим мессией и – согласно церковной доктрине, отмененной лишь в 1968 году – считались виновными в смерти «спасителя». Хотя эти догматы веры и основанные на них принципы исключения делали жизнь евреев непростой, они в то же время подразумевали возможность «оправдательного приговора» в случае перехода в христианскую веру. Кроме того, поскольку родители-евреи могли иметь ребенка-христианина, религия предков не была причиной для неизбежного исторжения из общества, преследования или убийства. «Мир без евреев», который грезился европейским христианам до первой мировой войны, это был мир, где все евреи, наконец, перешли в христианскую веру – или, как гласит более светская формулировка Карла Маркса (Marx, 1844), где евреи не вели себя «как евреи».

Религиозные мотивы и рациональные обоснования особого отношения к евреям отражали средневековое мировоззрение, в котором общественные отношения (равно как и природные явления) трактовались в первую очередь в духовном измерении. Еврейская проблема постулировалась как принцип неправильной веры, от которого – как и от прочих «грехов» – можно избавиться путем смены вероисповедания, раскаяния или духовных практик. Однако к началу ХХ-го века неуклонно увеличивающаяся дистанция между естественными науками и церковной доктриной, возникшая несколько веков назад и лишь недавно нашедшая выражение в биологической исследовательской дисциплине, а именно в быстро ставшей популярной дарвинистской теории эволюции, затронула и отношения между христианами и евреями. Таким образом, эти интеллектуальные изменения способствовали своего рода «обмирщению» (или, если быть еще более точным, «онаучиванию») этих отношений.

На самом деле не только в первые годы Веймарской республики, но и во всем христианском мире [71] было принято считать евреем каждого, кто принадлежал к еврейской «расе» и, в силу неизменных биологических закономерностей, более подробно описанных, например, Менделем и Гальтоном (Mendel & Galton, [1898] 1962) мог произвести на свет только еврейское потомство. Измерение физиогномических параметров с целью классификации находило все большее признание в обществе (см. Efron, 1994), а это предполагает убежденность в том, что принадлежность к евреям можно установить при помощи антропометрических параметров, как, например, длина носа, размер ушей, форма головы, размер черепа, форма лица, изгиб бровей, прогнатизм и форма ноги (Gilman, 1991). Таким образом, расистский антисемитизм все больше и больше вытеснял религиозный, интеллектуальный или «когнитивный» антисемитизм, хотя окончательной смены одного антисемитизма другим так и не произошло [72] . Из этой расисткой концепции следует, что «отталкивающая» сущность евреев не может быть устранена при помощи «культурной терапии», так как еврейство у евреев «в крови». Отныне разделение людей на группы происходило по «материальному», более объективному критерию, выраженному в количественных показателях. В этом контексте понятие «освобождения нации» (или континента, или мира) от евреев означало физическое устранение целого генного пула.

Это драматичное превращение религиозного антисемитизма в биологический является одним из существенных отличий Холокоста от прежних преследований евреев и случаев геноцида [73] , поскольку он автоматически обрекал на одну и ту же судьбу религиозное и нерелигиозное, ортодоксов и обращенных, мертвых, живых и еще не рожденных [74] . Таким образом, массовые убийства, имевшие место во время Холокоста, отчасти были результатом господствовавших определений жертв, определений, которые теперь были сформулированы в категорических, безапелляционно «научных» понятиях. Впрочем, достигнутый в контексте тоталитарного режима поразительный масштаб этих убийств в определенной степени был также результатом бюрократических процедур и технологий массового производства [75] .

Поскольку «проблема» отныне считалась вопросом не веры, а наследственности – речь шла о «вырождении расы», а не о «неправильной вере», теперь можно было и с потенциальными врагами «третьего рейха» поступать так, как с представителями «выродившейся расы». Это касалось как славян, так и цыган, хотя и те, и другие официально исповедовали христианскую религию (см. Burleigh & Wippermann, 1991: Глава 5) [76] . Приравняв понятие «народ» (которое определялось как «раса» в додарвинский период) к понятию «раса», нацисты обеспечили себе право считать «арийцев» «расой господ», несмотря на то, что они не придерживались христианской веры в традиционном понимании.

Эта ситуация точно и лаконично описана в разделе «Расизм и антисемитизм в Германии» путеводителя по Яд ва-Шем (Yad Vashem Guidebook, 1995: 13 и далее):