Чтение онлайн

это является только тогда, когда возбуждаешься при мыслях об этом. Это как раз

такой случай. А что произойдет при реализации фантазии? Он хорош в реализации

моих фантазий, я с самого начала поддерживаю его, исходя из физических сил.

На лужайке дерутся две сороки. Из-за чего?

Мы, люди, считаем сорок злыми птицами, потому что они едят чужих

птенцов. А сами же едим детенышей почти всех животных, которые есть у нас в

меню. Барашек, теленок, поросенок.

На улице Робин гуляет с какой-то медсестрой. Сороки улетают. Я с ужасом

смотрю, как эти двое гуляют. Я ревную. Этого еще не хватало. У меня возникают

притязания на владение только потому, что он однажды сфотографировал мою

больную задницу, и я прочитала ему возбуждающий доклад о том, что я делаю со

своими трусами. И еще потому, что медсестра может ходить, а я нет. Во всяком

случае, очень-очень медленно. Они курят. И смеются. И что смешного?

Я тоже хочу снова уметь ходить. Я тоже пойду – в кафетерий. Он же здесь

есть, да, Хелен? Да. Зеленый ангел говорил же. Сейчас я пойду медленно, так,

как есть, в кафетерий и возьму кофе. Хорошо, Хелен, сделай уже что-то

нормальное и не думай больше о Робине и его гребаной сороке или о том, как

твои родители совокупляются в постели. У меня есть время. Отличная идея.

Могла бы додуматься до этого и без посторонних. Кофе способствует очень

активному обмену веществ. Мне же хотелось сходить в туалет по большому, но я

никому не скажу об этом. Только себе. Чтобы знать, что я еще могу сделать это,

и у меня там ничего не заросло. А им я ничего не скажу. Нужно использовать эту

возможность и свести моих родителей. Чтобы соединилось то, чему суждено быть

вместе.

Сначала я переворачиваюсь на живот и медленно свешиваю ноги с кровати.

Из своего запаса обезболивающих я беру одну таблетку и глотаю ее. Она

пригодится мне в дороге. Я подготовила свой организм к длительному

путешествию изнутри. Но не снаружи. На мне все еще этот костюм ангела,

который завязывается сверху на узел. А снизу вообще ничего нет. В этом нельзя

ходить даже в больнице, да, Хелен? Даже пациентам с больной задницей. В

коридоре и в кафетерии полно народу. Со скоростью улитки я подхожу к шкафу с

одеждой, который встроен в стену для экономии места. Мама же сказала, что

положила мне туда вещи. Я открываю дверцу. Только штаны от пижамы и

футболки. Не пойдет. Чтобы надеть штаны от пижамы, придется наклониться,

сначала вставить одну ногу, потом вторую. Ой. Это целое испытание для задницы.

Мама совсем не подумала о моем халате или о чем-то попроще. И что теперь,

Хелен? Я медленно возвращаюсь к кровати и снимаю простынь. Я заворачиваюсь в

нее и завязываю узлом на плече так, что выгляжу как римлянин на пути в сауну.

Так вполне можно ходить в больнице. Никто и не поймет, от чего на простыни на

самом деле несколько маленьких коричневых пятен. Они могли бы быть и от того,

что всегда, когда я сосу карамельки Werther's Original, я пускаю слюни на

простынь. Очень правдоподобно, Хелен. К счастью, тебя никто не спросит об

этом. Люди не такие. Они не хотят знать все подробности. Поехали. К двери. Я не

выходила из палаты уже три дня. А мне вообще можно ходить? Ну да, о

нормальной ходьбе и речи быть не может. Но можно ли мне вообще ходить по

коридору как умирающая бабулька? Если я попадусь, то меня могут отправить

обратно в палату. Лучше не спрашивать. Открываю дверь. В коридоре много

людей. Все чем-то заняты. Очевидно, здесь все друг друга знают, они смеются и

передвигают какие-то предметы. А мне кажется, что они только делают вид, что

работают на случай, если на этаж заглянет шеф. Они не хотят, чтобы заметили,

как они курят в комнате медсестер. Лучше болтать, передвигая что-то в

коридоре. Меня вам не провести. Очень медленно я ковыляю мимо них. Никто не

здоровается со мной. Думаю, я иду так медленно, что в суете они вообще не

замечают меня. В коридоре так же светло, как и у меня в палате. Линолеум

отражает свет от пола. Выглядит как серая вода. Я иду по воде. Это по-любому

действие обезболивающих. Я знаю, как пройти к лифту. Через несколько дней

уже знаешь это. План побега. Я всё время лежу с болями в палате, но совершенно

точно знаю дорогу, не осознавая этого. От двери налево. Весь коридор завешан

ужасными картинами с Иисусом. Их повесили медсестры, чтобы понравиться

своим родителям. Они же все равно рано или поздно попадут сюда – родители.

Проктологическое отделение. Онтология. Паллиатив. Что-то из этого будет точно.

Если они не будут ухаживать за ними дома, что я считаю лучшим вариантом. Я

иду, сильно наклонившись, и держусь за живот, так как в такой позе я не достаю

до задницы. Она болит. Я у стеклянной двери, которая ведет к лестнице. Мне

надо сильно, как Робин, нажать на кнопку, и огромная стеклянная дверь

полуавтоматически открывается. Я стою, не прохожу. Я не взяла деньги. Блин.

Придется возвращаться. И на обратном пути меня никто не замечает. Наверное,

мне можно медленно ходить. Мне можно и самой обрабатывать свою рану. Это же

самое негигиеничное место из всех, которое Робин только может себе

представить. Палата 218. Моя. Открываю дверь и захожу. Снова тишина. Из-за

своей идиотской забывчивости я зря потратила много энергии. Я заглядываю в

ящик своего металлического стола. Там лежит немного денег. Должно быть,

мама положила, когда я спала. Или она говорила мне об этом? Или мне это

приснилось? Что за память? Во всяком случае, деньги у меня есть. По дороге я

держу их в руке. Простыней с карманами еще не придумали. Задница привыкает к

движению ног. По сравнению с первой попыткой я иду немного быстрее. Это

точно из-за того, что постепенно начинает действовать таблетка. Всю дорогу я