Чтение онлайн

– Зачем же книги пишут?

– По меньшей мере, это ритуал, традиция и дань Великомудрым, по большей жажда заработать денег. Ведь книга, не являясь ни водой, ни хлебом, не может утолить ни голода, ни жажды, а потому - есть роскошь. Излишество! А за излишества здесь принято платить. Чего лукавствовать, - писатель суть стяжатель.

– Не более?

– Не более того.

– Но есть же те, кого смущает дух, кто мечется и пишет не за ради монеты звонкой?

– Да, есть такие, кто пишет не за деньги, - за желанье хоть на мгновение, но избранным прослыть. Так разве же Тщеславие не входит во мрачный свод Грехов? Семи Грехов, семи падений смертных? Конечно, входит. В облике Гордыни. По мне, Тщеславие премного хуже обыкновенной жадности людской. Писатель элитарный помещает книгу в дурацкий Пантеон Понтов. И книга обращается в божка уродливого в Храме Крутизны. А это есть Добро? Вот то-то. Литература по сему - базар, а если нет, то - Ярмарка. Тщеславья. Нет, если уж писать, - писать за деньги! И чтоб их было больше, должно книге понятней быть для большего количества людей. Текст должен быть таков, чтоб мысли совпадали с суждением читателя его. Такое совпаденье вводит в паренье ум, в блаженство самомненье и душу заливает Дух елеем. Читатель начинает ощущать себя частицей Целого, вибрировать с Единым. И благодарностям его тогда не счесть числа... И в этом кайф, а...

– Выходит так - великой будет книга, в которой все листы пусты, где авторской нет строчки ни единой, где всякий может написать своё? Такую книгу мог бы написать и... я?

– Ты прав, конечно, друг. Ведь Пустота есть то, что жаждет наполненья, а, став наполненным, стремится к пустоте. И этот Путь имеет имя - Вечность. Иди, пиши. Когда напишешь, обложку фолианта под золото покрась.

– Зачем?

– Так будет круче.

Зотов проснулся ровно за полчаса до "собаки" в полном здравии под идеально расставленными звёздами.

Язык тёр наждачкой нёбо - рта небо.

Страдающие бессонницей комары организованными эскадрильями заходили со стороны поросшего рогозом берега. Лягушек-перехватчиков на этом направленье явно не хватало...

Лунный свет, с трудом продираясь сквозь дрожащие ветки деревьев, устало падал мозаичными пятнами на влажную траву.

А плеск воды тревожил и манил на стремнину, как если бы ... Это что там такое?

Чёрт возьми, возле дома кто-то нахальничал! И явно кто-то чужой.

Ну-ка, ну-ка, как оно там, у предземшара-то было: "Усадьба ночью, чингисхань!"

– Стой! Стрелять буду!
– хоть суховато-хрипло, но в соответствии с уставом проорал Зотов, выпрыгнув с ружьём из катера.

– Кто орёт?
– полюбопытствовал наглец.

– Твой самый страшный сон! Ужас, летящий на крыльях ночи!

В ответ раздался выстрел, - пуля вошла в обшивку катера, бездумно испортив дорогостоящую вещь.

Нехило!

Вечер переставал быть томным.

Зотов, блякнув, залёг - очко-то не железное!
– и выстрелил в луну. Пуля пробила её круг где-то на двенадцати.

Вражина ответил дважды. Зотов нанёс симметричный удар, взяв теперь чуть ниже, боясь, при этом, зацепить один из спутников нашей космической группировки. Хоп! Хоп! Хоп! Без свинга нет джаза! Ружьё дружески и ободряюще похлопывало прикладом по плечу. Здорово! Романтика боя, язык батарей! Только в рёбра больно упёрлась какая-то коряга. Откатился, - папа Карло учил, что воевать нужно с комфортом. В корягу угадила пуля. Ах, так! Ну, бля, сейчас я вам!

И в этот момент, - как всегда до потешного некстати, - закончились патроны. За ними нужно было, совершив хитроумное телодвижение, нырнуть в катер. Кто бы прикрыл? И тут - слава яйцам!
– от забора заухало тульское ружьишко. Знать, дядя Миша подоспел. Один с бодуна, другой - старик. А ведь скажут потом, что нас было четверо!

А теперь - соло!

Зотов, совершив прыжок Цухахары, перевалился за борт, нашарил в кармане куртки коробку с патронами, быстро снарядился и - не отдадим не пяди родных Фолклендских островов!
– продолжил, уже не вылезая из катера.

Бесцельный перекрёстный огонь вели они с дядей Мишей до тех пор, пока не услышали шума - погнали наши городских!
– отъезжающей машины.

Противник позорно спасся бегством.

Похоже, счёт встречи: по нулям.

Майор Зотов, стрельбу закончив (оружие разряжено и поставлено на предохранитель), возбуждённо продекламировал хайку, которым гордился:

хрустнула ветка

трясогузка вспорхнула

и вновь тишина

– Дмитрий, - живой? Ты как там?
– озаботился, вылезая из подзаборных кустов, старик.

– Протрезвел, дядь Миш.

– А у меня, Дима, не поверишь, встал.

– Что - встал?

– Неудобно сказать-то, келдырь у меня встал, уж года три как того... ни того.

– Поздравляю... стало быть, боец ты ещё, дядь Миш... Войско польско не сгинело!
– подбодрил Зотов старика.

Да только, что там не говори, а всё это было положительно отрицательно... Он же уже закопал портянки войны, чёрт возьми!

А тут вновь - по ленд-лизу два смысла с оказией...

Нет, нет, не пугайся мой читатель, - это Зотов где-то чем-то как-то проинтуичил, - то, что сейчас здесь произошло, произошло из-за того, что обзавёлся он не своими связями.

Вот кисть-аллюзия и не в ту тушь слазила. И что там не рисуй теперь, а вокруг... а вокруг...

А вокруг - Азия...

15.

Утром, в ожидании приезда Ирины, (а дядя Миша прозвонил о нападении Виталию сразу же), Зотов баловал себя вишнёвым йогуртом, тупо уставившись в экран телевизора, где мирно протекающий эфир утреннего канала периодически взрывался предвыборной рекламой.

Вот и сейчас некто Деборов (псевдоним что ли? или партийная кличка?), максимально используя бесплатно предоставленное время, излагал свою выстраданную программу.

Так энергично и напористо излагал, что впору было стенографировать за ним, и издавать сей манифест отдельной брошюрой под пошлым, но маркетингово точным, названием "My Struggle". Нет, вы только послушайте, что выплёскивал этот розовый поросёнок Деборов по утру на ещё не проснувшегося избирателя:

"Человек рождается свободным! Кто имеет право ограничить его свободу? Никто! Почему же существующие властные институты пытаются встать над личностью? Почему они всё время стремятся отцепить "последний вагон" в составе человеческих свобод? Так диктуют интересы общества? Ха-ха-ха! Сначала они запрещают очевидное, потом менее очевидное, потом спорное, потом естественное, потом необходимое, и так далее, и так далее. Сколько бы "вагонов" вы не отцепили по их требованию, всегда будет находиться ещё один - последний, на который будет посягать пресловутый общественный договор! И так будет продолжаться до тех пор, пока у вас не останется ни единой свободы!

Если так действует общественный договор - к чёрту такой договор! Естеству человеческих отношений - да! Лицемерию общественных институтов - нет! Нет, говорю я пошлой морали новобуржуазного мурлизма! И нет, - говорю я лживой морали социалистического быдлизма! Да, - говорю я чистой морали реальных отношений между конкретными людьми! Изберите меня, и я запрещу запрещать! Я расширю рамки закона до тех границ, где эти рамки уже не видны".

У Зотова закончился йогурт, пришлось сбегать к холодильнику и найти ещё один стаканчик. Персиковый. Ням-ням-ням.

Когда вернулся, Деборов продолжал своё шоу, корни которого явно тянулись в Париж и уши которого торчали из шестьдесят восьмого года, а посему не имело осмысленного отношения к выборам губернатора сибирской глубинки.

Чтобы крики этого местного субкоманданте поимели такой же эффект, как там и тогда, нужно для начала завести в подкожье этой глубинки жировой слой из толстопузых бюргеров и толстозадых бюргерш, а потом уже заявлять обществу: "Если хочешь похудеть, спроси меня как".