Чтение онлайн

Вчерашний вечер проигрывается в голове безжалостным слайд-шоу: золотое платье, заячьи ушки, падающие бумаги, его холодные глаза в полумраке, его горячие губы на моих… Катька на пороге.

«Ну ты и дрянь».

Я стону и зарываюсь лицом в подушку. Хочется раствориться. Испариться. Стать той, кем была тридцать первого декабря в шесть вечера — незаметной, эффективной, неуязвимой Евгенией Жуковой, лучшей секретаршей Шереметьева.

Желудок урчит. Нужна еда. Что-то такое… ритуальное, новогоднее. На кухне как раз в холодильнике ждёт миска с оливье, приготовленным «на всякий случай». На случай, если… если что? Если я проснусь изгоем с разбитым сердцем и испорченной репутацией?

Я накладываю себе полную тарелку. Ем стоя у окна, глядя на заснеженный, безлюдный двор. Майонез, колбаса, солёный огурец. Это всё должно успокаивать. Потому что это вкус детства, вкус нормальности.

Но сегодня даже оливье не срабатывает. Оно кажется пресным, неправильным, невкусным и совсем не волшебным.

Я проклинаю вчерашний день. Проклинаю Катьку с её идиотской запиской. Проклинаю шампанское. Проклинаю Шереметьева с его «интересным предложением» и умением сводить с ума одним прикосновением. Проклинаю всех, кто видел мой позор. Особенно Петьку из маркетинга. У него длинный язык, а это значит, все уже кругом в курсе событий.

Телефон, лежавший на столе мёртвым грузом, вдруг оживает. Он взрывается тихим, но назойливым потоком сообщений. Поздравления с Новым годом сменяются другими — осторожными, любопытными, ехидными.

«Жень, привет! С Новым годом! Кстати… это правда, что ты и Захарович?».

«Женя, солнце, поздравляю! А и ещё… мы вчера ничего такого не видели, честно-честно!»(от Петьки, конечно).

«Девушка, да ты огонь! Шереметьева зацепила! Рассказывай как!».

Чёрт. Проклятье какое-то!

Моя репутация, которой я так дорожу, разрывается на мелкие ошмётки. Офис уже бурлит сплетнями. Мне конец. Теперь каждый будет считать своим долгом намекнуть, пошутить, с интересом посмотреть.

А тут ещё и это идиотское пари…

Слышу, как щёлкает замок в коридоре и удивлённо вскидываю брови. Надо же… Явилась, не запылилась. Моя младшая сестрёнка Ева. Двадцатилетняя девчонка, всегда одетая во всё чёрное, считающая, что жизнь — это бессмысленное страдание под саундтрек депрессивного инди-рока.

Я её, конечно, люблю до мурашек, но надеялась, что она задержится у своих подружек на новогодние каникулы. Потому что сейчас совсем не хочется открывать свою драную душу кому бы то ни было.

Ева скидывает на пол огромные грубые ботинки и вешает на вешалку кожаную куртку.

— Привет, — бросает она хриплым, будто после десятичасового молчания, голосом. Её чёрная крашеная чёлка скрывает один глаз. — Что с тобой? Ты похожа на привидение, которое только что узнало, что оно привидение.

— Новогоднее похмелье, — бурчу я и отворачиваюсь к окну, надеясь, что она отстанет.

— У тебя похмелье от жизни, — безжалостно диагностирует она, подходя к холодильнику и доставая банку энергетика. — Говори, что случилось. Твой аура испускает волны вселенского стыда и паники.

Я вздыхаю. Сопротивляться бесполезно. Ева — человеческий детектор лжи и скрытых страданий. И, наверное, я в той стадии, что всё-таки хочется хоть кому-то вывалить своё горе.

— Я облажалась. По полной. На корпоративе. С боссом.

Ева делает глоток, присаживается на табурет и смотрит на меня своим единственным видимым глазом. В нём застыло что-то вроде научного интереса. Она сейчас меня анализирует своими психологическими штучками.

— Конкретизируй, — говорит сестра. — Ты его ударила? Оскорбила? Уронила на него торт?

— Я с ним… целовалась, — выдавливаю я. — А потом нас застукали. Пол-офиса. И моя лучшая подруга. Которая теперь меня ненавидит. И со всеми коллегами теперь полный… пипец.

Я жду едкого замечания, сарказма. Но Ева просто кивает, как будто я сообщила, что сегодня вторник.

— Ясно. Кризис репутации, социальная изоляция, чувство вины. Стандартный набор. — Она делает ещё один глоток. — А он как целуется? Хорошо?

Я чуть не выплёвываю обратно оливье.

— Что?!

— Ну, технически. Ты же не будешь отрицать, что это имеет значение. Если бы он целовался как тряпка, тебе было бы сейчас не стыдно, а противно. А ты вся изошлась на стыд и панику. Значит, технически всё было на высоте. Можешь хотя бы порадоваться этому.

Я смотрю на неё, не веря своим ушам. Иногда её цинизм достигает уровня буддийской мудрости. Что она там слушает такое философское? Мне не понять.

— Ева, это не смешно! Мне с ним работать! Мне, возможно, теперь придётся увольняться! Это взрослая жизнь, а не твои драмы!

— Взрослая жизнь, — передразнивает она меня, но беззлобно. — Взрослая жизнь — это когда ты тратишь лучшие годы на работу, которую терпеть не можешь, чтобы оплачивать ипотеку за квартиру. А ты вот хотя бы прочувствовала острые ощущения. Могла бы и повторить, пока молодость не ушла.

Я закатываю глаза и стону, потирая виски.

— Иди, мелочь. Ты ничего не понимаешь.

— Возможно, — пожимает она плечами, допивает свой энергетик и направляется к своей комнате, уже натягивая на уши огромные чёрные наушники. — Зато я понимаю, когда мне пиз… то есть, когда со мной поступают нехорошо.

Её последняя фраза звучит как-то уж слишком мрачно, даже по её меркам.

— Стой! — окликаю я её. — А ты-то чего вернулась? Небось, с друзьями поссорилась?

Она останавливается в дверном проёме, не оборачиваясь. Вижу, как напрягаются её плечи. Блин, дело плохо.

— Мой парень… — ровно произносит Ева. — Вернее, бывший парень. Который, как я думала, меня любит. Я застала его полчаса назад в подъезде у его дома. Он страстно целовался с моей лучшей подругой. Представляешь? Такой романтический пиз… простите, такой романтический трэш.

У меня челюсть отвисает. Парень Евы. Серьёзно? Тот самый… готичный поэт?

— Рома? — выдыхаю ошеломлённо.

— Ага. Он самый, — кивает она, наконец поворачиваясь. На её бледном лице нет слёз, только холодная, отстранённая усталость. — Но не парься. Он отстойно целуется, в отличие от твоего босса. Вообще я почти не расстроена. Я просто… разочарована в человечестве. В очередной раз. Пойду послушаю что-нибудь депрессивное. Это лечит.