Чтение онлайн

— Он, конечно, ближе к демонической расе, — заявляет она со смешком. — Но я в полном восторге. Такой… принц тьмы. С иронией и без моральных ограничений.

Я прыскаю со смеху. Представить Костю в роли «принца тьмы» — это сильно. Хотя, глядя на его невозмутимость, мрачноватую харизму и способность появляться из ниоткуда, понимаю, что в этом что-то есть. Очень даже есть.

— И как вы… ну, сошлись? — интересуюсь я, пододвигаясь ближе и тоже зарываясь пальцами в шерсть Багиры. Кот довольно урчит. — Значит, после того ужина?

— Он написал, — Ева пожимает плечами. — Спросил, не хочу ли я обсудить экзистенциальный кризис в современном искусстве. Я подумала, что он прикалывается. А он нет. Мы проговорили три часа. По телефону. О философии, о смерти, о смысле жизни. Представляешь? Три часа, Женя. Я даже с тобой столько не разговаривала.

— Представляю, — киваю я, вспоминая, как они ещё на ужине начали свои странные разговоры, и как Костя смотрел на неё — с тем самым интересом, который я тогда не поняла, а теперь понимаю слишком хорошо.

— А потом он сказал, что хочет меня увидеть. И приехал. И как-то… остался, — она замолкает, и на её щеках появляется лёгкий румянец. Настоящий, розовый, совсем не похожий на её обычную бледность.

Неожиданно. Ева, которая никогда не краснеет. Которая носит чёрное и считает, что проявление эмоций — признак слабости. Сидит теперь передо мной такая… живая, настоящая, с пылающими щеками и сияющими глазами. Какой я не видела её много-много лет.

В этот момент Багира лениво потягивается, переползает с Евиных коленей и укладывается между нами, продолжая сладко мурлыкать. Наш мрачный жилец, который ведёт себя как король. Чёрный, пушистый, с жёлтыми глазами — вылитый хранитель этого дома.

— Ты счастлива? — спрашиваю я у Евы прямо, глядя ей в глаза.

Она смотрит на меня. Долго. Очень долго.

Потом она кивает.

— Кажется, да. Впервые в жизни. И это так странно, Жень. Я не привыкла к этому чувству. Оно… пугает.

— Пугает, — соглашаюсь я. — Но оно того стоит. Поверь мне.

— У тебя с твоим боссом тоже? — она прищуривается, и в её глазах появляется любопытство. — Серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — вздыхаю я. — Его мама уже внуков ждёт.

— Ого, — Ева присвистывает. — Быстро вы. Но я рада. Правда. Ты заслужила. После всего, что ты для меня сделала… ты заслуживаешь всего самого лучшего.

— Ты тоже, — я обнимаю её, прижимая к себе. — Ты тоже, сестрёнка.

Мы сидим так какое-то время, обнявшись, две абсолютно разные девчонки, которых жизнь помотала, но не сломала. А между нами лежит наш кот-мурлыка, который уже тыкается головой, пытаясь вписаться в наши обнимашки, и урчит так громко, что, кажется, вибрирует вся кровать.

Ева отстраняется первой.

— Ладно, — она встаёт, поправляя футболку. — Надо переодеться во что-то приличное и пойти пить чай. А то они там, наверное, уже все косточки нам перемыли. И вообще, оставили двух мужиков на кухне одних — это преступление. Кто знает, что они там без нас натворят.

— Пойдём, — улыбаюсь я и тоже поднимаюсь с места.

— Жень? — окликает она меня у двери.

— Ммм?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что привела его в нашу жизнь. Костю. Если бы не вы с Кириллом, мы бы никогда не встретились. Ты же знаешь, я никуда не хожу, ни с кем не знакомлюсь. А тут… — она разводит руками. — Судьба.

— Не за что, сестрёнка. Ты главное — будь счастлива.

— Постараюсь, — она улыбается и выходит.

Я остаюсь на секунду в комнате, прислушиваясь к голосам из кухни. Смех, звон чашек, тихий разговор. Два мужчины, две сестры, одна квартира, один кот. И такое щемящее, тёплое чувство внутри, что хочется плакать и смеяться одновременно.

Я выхожу в коридор и слышу, как Багира, оставшийся в комнате, возмущённо мяукает — его бросили. Но я знаю, что через минуту он присоединится к нам на кухне, уляжется на чьи-нибудь колени и будет довольно урчать, чувствуя себя королём этого маленького, но такого уютного мира.

Суббота. Вечер. Мы едем к его родителям.

Я надела платье. Красное. Шёлковое, лёгкое, с тонкими бретельками и разрезом на бедре. Оно сидит идеально, подчёркивая всё, что нужно подчеркнуть. И главное — в нём минимум застёжек. Чтобы когда наступит полночь, когда закончится этот дурацкий месяц, можно было быстро… раздеться.

Я в шоке от своих мыслей.

Серьёзно, Женя? Ты сейчас думаешь о сексе, когда едешь знакомиться с родителями?

Но ничего не могу с собой поделать. Невозможно же по-другому. Мы сами себя загнали в эту ловушку, и я счастлива, что вот-вот мы выберемся из неё.

Я считаю минуты. Каждая клетка тела вибрирует в предвкушении. Мы столько ждали. Столько терпели. Целый месяц поцелуев до изнеможения, объятий до дрожи, взглядов, от которых плавится воздух. И сегодня, ровно в полночь, этот месяц останется в прошлом.

Кирилл бросает на меня быстрые взгляды за рулём. И я ловлю в его глазах такой дикий голод, что невольно начинаю краснеть. Он смотрит на мои губы, на вырез платья, на голые ноги, и я вижу, как его пальцы сильнее сжимают руль.

— Ты сегодня убийственно выглядишь, — говорит он хрипло. — Мама будет в шоке.

— В хорошем смысле? — уточняю я, чувствуя, как от его взгляда по коже бегут мурашки.

— В любом, — усмехается он. — Главное, чтобы отец сердечный приступ не получил. Он женщин в красном побаивается.

Я смеюсь, но внутри всё сжимается от волнения. Ну и для чего я так вырядилась? Идеально, чтобы произвести фурор и показать, какая я «скромная» девушка. Но теперь-то уж поздно думать об этом.

Дом родителей Кирилла поражает. Это не просто скромный загородный дом — это особняк. Настоящий, огромный. Двухэтажный, с колоннами, ухоженным садом и фонтаном во дворе. Я смотрю на это великолепие и чувствую, как во рту пересыхает.

Обалдеть просто.

Я, конечно, подозревала, что он из богатой семьи. Дорогие костюмы, элитная квартира, рестораны… Но масштабы… поражают воображение. Мой скромный бэкграунд, вечная экономия, вечная жизнь от зарплаты до зарплаты… И это. Небо и земля. Рай и ад. Тьма и свет. Как сказала бы Ева.

— Ты вырос здесь? — спрашиваю я, выходя из машины.

— Да, — Кирилл берёт меня за руку, переплетая пальцы. Его ладонь тёплая, уверенная, и это немного успокаивает мои разбушевавшиеся не на шутку нервы. — Не бойся. Мои родители хорошие.

— Верю. Но я всё равно боюсь.

И теперь, зная, что они с другого, недоступного мне мира, я переживаю ещё больше. А вдруг я скажу какую-то ерунду? Вдруг возьму не тот прибор за столом? Вдруг они посмотрят на меня и поймут, что я — не их круга, не их уровня?