Влюблённые в театр
Шрифт:
Зловещий образ трёхглавого Дракона создают в спектакле актёры В. Петухов, М. Вальтер и В. Конопатин. Многоголовость Дракона, его способность перевоплощаться в человека – это сказочная метафора многообразия, многоликости Зла, царящего в мире. Дракон в спектакле запоминается то хамелеоном-перевёртышем, то холодным иезуитом, то грубым безжалостным воякой. Мрачные краски этого образа создаются не в последнюю очередь за счёт умело использованных на сцене световых эффектов. Свет, как и музыка. в этом спектакле несёт большую смысловую нагрузку, помогает характеристике персонажей, создаёт настроение отдельных картин и всего спектакля в целом.
Пожалуй, менее выразительно, чем другие актёры, выглядела в спектакле Эльза (Т. Городецкая). Роли актрисы в других спектаклях запомнились гораздо больше.
Далеко не все возможности, заложенные в образе Генриха, использовал А. Наумов. По пьесе Генрих и подл, и продажен, и лицемерен, и артистичен одновременно. На сцене мы увидели довольно одномерного Генриха-Наумова, лишённого психологической сложности.
Истинно благородного интеллигента Шарлеманя сыграл артист Н. Шевкуненко.
Большой актёрской удачей спектакля стала центральная роль Бургомистра, замечательно исполненная Михаилом Капланом. Сначала перед нами предстаёт трусливый, хитрый холуй Дракона, время от времени разыгрывающий для собственной выгоды душевнобольного. Но вот ситуация резко меняется. Дракон повержен Ланцелотом. И тогда буквально на наших глазах Бургомистр-Каплан перерождается в нового тирана. Куда-то бесследно исчезает его болезнь. Он умело режиссирует все события в городе, подчиняет себе механизм управления и пропаганды, находит приспешников, объявляет себя победителем чудовища, президентом, женихом молодой красавицы Эльзы, чужой невесты… И вновь оружием тирана становится страх и запугивание.
– Михаил Яковлевич, – обратилась я к актёру, – «новый диктатор» в спектакле, прямо скажем, отвратительная личина. А вы играете её с явным удовольствием. Почему?
– Сыграть роль Бургомистра, перевоплотившегося в новорожденного тирана, – сложная сценическая задача. Её физически трудно выполнить. Устаю. Но после спектакля испытываю истинное удовлетворение. Такое ощущение редко выпадает на долю актёра. Играю сказку, а чувствую жизненность и злободневность роли. Люди мимикрируют. Вокруг вижу массу примеров лицемерия, приспособленчества. Разоблачая эти качества, думаю, что не зря работаю. А ведь эта роль содержит и другие социальные глубины…
Действительно, образ Бургомистра тесно связан с ещё одной важной темой сказки Шварца – темой внутреннего рабства человека. Прекраснодушный Ланцелот надеялся, что, уничтожив Дракона, он подарит горожанам свободу, и тогда их души распрямятся, станут крылатыми, обретут гордость. Но верноподданный трёхглавого Дракона Бургомистр оказался прозорливее. После гибели Дракона он цинично говорит своему сыну о согражданах: «Всё идёт великолепно, Генрих. Покойник воспитал их так, что они повезут любого, кто возьмёт вожжи».
И мы видим в спектакле воплощённый в массовых сценах-танцах убедительный образец рабской покорности подданных, которые до кончиков ногтей пропитались духом послушания. Они послушны новому Тирану так же, как были послушны Дракону. Очень выразительна в обнажении этого смысла пьесы гротескно-сатирическая сцена репетиции поздравления горожанами Президента по случаю «годовщины» убийства Дракона. Добровольное рабство – питательная среда тирании, учит зрителя Шварц.
Это сказка со счастливым концом.
В финале пьесы появляется восстанавливающий Справедливость, помудревший в разлуке с любимой Эльзой Ланцелот. Именно устами Ланцелота выражен оптимистический настрой, который излучает сказка. Рыцарь произносит вещие слова о будущем сограждан:
– И все мы после долгих забот и мучений будем счастливы, очень счастливы наконец!
Панченко И. Убить Дракона.
Пензенская правда – 1989 – 27 марта.
Ирина Панченко. Притча о человеке
«Спектакль, о котором спорят» по пьесе М. Гиндина и В. Синакевича «Зверь»
Есть нечто неуловимо завораживающее в подлинной театральности. Особенно когда эта театральность создаётся скупыми средствами. Казалось бы, «из ничего».
Открывается занавес, и мы видим, как по сцене бредут трое усталых людей, странно и нелепо одетых. Их головы небрежно обвязаны тряпками. Люди пугливы, насторожены. Когда они снимают повязки, оказывается, что их головы напоминают бильярдные шары, на них нет ни единого волоса.
И мир вокруг тоже странен. Он пустынен, в нём узнаваем лишь корпус старого брошенного автобуса – знак погибшей цивилизации.
Атмосферу необычности создаёт и тревожный, постепенно усиливающийся гул, и нежный шёпот, повторяющий прекрасные стихотворные строки о мире безмолвия и тишины, «в котором нет меня». И тихо звучит музыкальная гармония колыбельной Мендельсона, контрастирующая с тревожным, странным, сдвинутым миром на сцене.
Первое действие спектакля «Зверь» разворачивается замедленно, как экспозиции в фильмах Андрея Тарковского. Смысл тут в том, чтобы создать определённое настроение, пока не обнажая, а лишь пунктирно намечая суть художественного замысла спектакля.
Предвестием будущих конфликтов становится появление на сцене четвёртого персонажа. Он внешне во всём похож на первых троих. Только одно его отличает – густые волосы на голове и лице. Из-за этого трое и примут его за зверя. Они так до конца пьесы и не поймут, что перед ними такой же, как они, человек, только у него сохранились волосы и борода. И если до появления на сцене Зверя казалось, что авторы пьесы, подобно Михаилу Булгакову в «Адаме и Еве» или режиссёру Константину Лопушанскому в кинофильме «Письма мёртвого человека», хотят показать нам ещё одну художественную модель трагической судьбы цивилизации, то теперь зрительские мысли начинают идти в другом направлении. Очевидно, авторы драмы и спектакля ставят проблему поисков границы между зверем и человеком? Задаются вопросом, что можно считать собственно человеческим?
И лишь досмотрев спектакль до конца, начинаешь понимать, что создатели этой необычной постановки ставили иные задачи.
На сцене разыгрывается философская притча. С фантастическим, условным временем и местом действия, с персонажами-обобщениями (не случайно у них нет имён), с персонажами-идеями. Перед нами пьеса-предостережение.
Пьесу-притчу «Зверь» написали Михаил Гиндин и Владимир Синакевич. Из двоих особенно популярен Гиндин как автор пьес и программ для Аркадия Райкина. Ленинградские драматурги (недавно ушедшие из жизни) не случайно избрали для своего художественного замысла жанр притчи.
1970-1980-е годы в советской литературе стали временем массового обращения писателей и поэтов к мифу, сказке, легенде, притче… Новые литературные обработки и вариации древних мифо-фольклорных сюжетов возникали друг за другом наряду с оригинальными авторскими произведениями в жанре романа-легенды, повести-сказки, драмы-притчи, поэмы-мифа… Причин появления этого самостоятельного стилевого течения в советской литературе много, но, очевидно, главные из них – желание извлечь из стремительно меняющихся, быстротекущих событий жизни, из их потока некие общие философские, социально-нравственные смыслы и знаменатели, желание сбежать от обрыдлой нормативной поэтики социалистического реализма.