Чтение онлайн

— Нет. Но ты разговариваешь во сне. — Еще хуже. Мой взгляд падает на большое мокрое пятно на рукаве его рубашки.

— О нет, я тебя обслюнявила? — Он осматривает пятно, а затем пожимает плечами.

— Все в порядке. Это была моя вина. Это я положил тебя на плечо. Тебе было некомфортно во сне.

— Ммм, моя шея благодарит тебя, — продолжаю я с небольшой улыбкой, возвращаясь на свое место.

До этого момента я никогда не замечала, какие у него длинные ресницы. Его голова лежит на сиденье, откинувшись на бок, глаза следят за каждым моим движением. Мой взгляд падает на его приоткрытые губы. Я никогда не замечала, как легко он прикусывает губы. Ладно, может, и замечала. Волосы у него тоже красивые. Однажды я слышала, как Кира описала волосы одного парня в нашей школе как «свежевытраханные». Я никогда не понимала, что она имела в виду, до сих пор. Я отвожу взгляд от него и смотрю в окно.

— Тебя это беспокоит? — Шепчет он мне.

На мгновение мне кажется, что он спрашивает, не беспокоит ли меня то, что я застряла на внутренней стороне сиденья, его длинные ноги вытянуты и закрывают мне единственный выход. Может, и так. Неужели кто-то только что высосал весь воздух из первого класса? Я выглядываю в проход, пытаясь нормально дышать.

— Черт. Так и есть, не так ли? — Он сжимает челюсть, внезапно выглядя так, будто ему хочется ударить себя.

— Что? — Я моргаю, сбитая с толку.

Он кивает на маленькое окно.

— Ты боишься высоты. Верно?

— Э, нет, — вырывается у меня. — Дело не в этом. — Это ты. — Я боюсь высоты только тогда, когда нахожусь высоко и могу видеть землю.

— Тогда поменяемся местами, — говорит он, указывая, чтобы я скользнула по нему. Как я должна это сделать, не касаясь его?

— Все в порядке. Правда. — Я краснею.

— Нет. Феникс. Мне станет легче, только если мы поменяемся местами.

Я делаю, как мне было велено: приподнимаюсь, скольжу по нему, мой зад задевает его колени по пути. Клянусь, я слышу его стон, от которого сотни бабочек внезапно заполняют мой живот.

Я опускаюсь на сиденье. Стерлинг Бентли думает о чужом комфорте, кто бы мог подумать, что он способен на это.

Роковое влечение

Виктория

Такси высаживает нас перед высоким кирпичным зданием промышленного типа. Рядом находится небольшое кафе с зеленым тентом и надписью «Нечто Итальянское» большими белыми буквами, с небольшим скоплением столиков перед входом. От запаха свежего томатного соуса и печеного чесночного хлеба у меня заурчало в животе.

Темная бровь поднимается, когда Стерлинг поправляет ремень своего рюкзака на плече.

— Ты голодна?

— Не очень. — Я лгу.

Стерлинг прикуривает сигарету. Он делает длинную затяжку и выдыхает, словно выпуская весь стресс, который он держал внутри. Дым затуманивает пространство между нами, и никто из нас не произносит ни слова. Он бросает сигарету в пепельницу, стоящую на мусорном баке рядом со ступеньками, ведущими в здание. Он протягивает мне руку, чтобы я взяла ее, как вдруг на нас налетает женщина. Я спотыкаюсь. Женщина и ее подруги проходят между нами, так увлеченные попыткой привлечь внимание Стерлинга, что не замечают, что я стою здесь. Она что-то шепчет своим подругам, предлагая Стерлингу кокетливую улыбку.

Он не обращает на них внимания, проходит сквозь них, берет меня за локоть и ведет вверх по ступенькам.

— Женщины всегда так на тебя смотрят?

— Не знаю. — Кажется, ему неловко говорить об этом. — Почему ты спрашиваешь? Ты ревнуешь? — прямо спрашивает он.

— Вовсе нет, — говорю я.

Когда мы входим в вестибюль, его телефон звонит, и он проверяет экран, набирая ответ. Стерлинг хватается за металлические ворота лифта, поднимая его. Я колеблюсь, не очень уверенная в таком старом лифте. Уголок его рта приподнимается.

— Это безопасно. Я обещаю.

Я вхожу, он захлопывает ворота, и мы поднимаемся. Шкивы воют, и когда лифт с рывком останавливается на последнем этаже, я вынуждена схватиться за стену, чтобы не потерять равновесие. Стерлинг бросает на меня косой взгляд и поднимает ворота, качая головой.

— Думаю, в следующий раз я предпочту спуститься по лестнице, — говорю я.

— Лестница в процессе строительства. — Он вставляет ключ в тяжелую металлическую дверь. — Дом, милый дом, — усмехается он, широко распахивая дверь, позволяя мне пройти первой.

— Это именно то, что я ожидала, — говорю я вслух, проходя внутрь квартиры.

— Правда? — Он опускает вещевой мешок на паркетный пол светлого цвета. Его ключи стучат по барной стойке, отделяющей современную кухню от остальной части квартиры.

Я не отвечаю, не желая оскорбить его, сказав, что ожидала чрезмерного изобилия. И вот оно передо мной.

Это большое открытое пространство без внутренних стен. Здесь есть зона для отдыха, зона для сна и зона для еды. Единственное помещение, которое не видно, как только вы входите, — это ванная комната. Я могу только представить, на что она похожа. Вся внешняя стена квартиры сделана из старого кирпича, с длинными окнами, из которых открывается вид на город. Потолок смехотворно высокий, с открытыми деревянными балками. Светильники направлены на картины, висящие на стенах. На кухне сверкает нержавеющая сталь. Полы из твердой древесины с естественным освещением тянутся во всех направлениях, придавая квартире дополнительную художественную атмосферу. Вся мебель Стерлинга либо черная, либо белая, либо их сочетание.

Я прохожу по всей квартире, притворяясь, что меня это не поразило. Но, честно говоря, это искусство, висящее на стенах, действительно делает это место впечатляющим, ну, и черное пианино, идеально расположенное у окон от пола до потолка.

— Ты играешь? — спрашиваю я, проводя кончиком пальца по глянцевой поверхности пианино.

— Нет. — Он прячет руки в карманы, его плечо слегка выгнуто вперед. Я подозрительно смотрю на него.

— Ты лжешь?

— Я купил его ради эстетики, думал, что оно добавит что-то в пространство, — настаивает он.

— Ты прав. Оно действительно что-то добавляет пространству. А искусство? — Я медленно прохожу по периметру комнаты, изучая странные картины. — Тебя также интересует только эстетика? Или ты художник?

Я наклоняю голову, мой взгляд останавливается на импрессионистической картине бородатого бездомного, стоящего у входа в переулок. На его испачканной ладони блестят три пенни и пятак. Он улыбается, показывая один кривой зуб. Я чувствую запах алкоголя и ощущаю, как человек сдается бездомной и отчаянной жизни. Но чем больше я сосредотачиваюсь на картине, тем больше понимаю, что это я проецирую несчастье; мужчина же выглядит довольным, что в некотором смысле является счастьем. Многие ли из нас могут сказать, что они довольны?

Дальше на стене изображен мальчик, бегущий босиком по мутной воде, вытекающей из канализационного стока. Вдоль улицы мальчика стоят нищие дома. Его штаны слишком коротки, а верхняя часть тела обнажена, демонстрируя мальчишескую грудь. Он — пример недоедания, но улыбается. Мое сердце разрывается от жалости к мальчику на картине. У меня такое чувство, что он попал в ловушку и никогда не освободится от нищеты. Но опять же, я проецирую свою собственную печаль. Мальчик выглядит счастливым.

Все произведения искусства, висящие на стенах Стерлинга, — каждое из них вызывает во мне сильную реакцию.