Чтение онлайн

Пауза затянулась и закончилась бы летальным исходом, если бы не спасительный ангельский голос пожилого борца со стриптизом: «Если надумаете одеваться, то давайте номерок».

«Что за бред?! Какой номерок?!» – разрывалось левое полушарие дрожащих извилин, отвечающих перед Андреем за речь. «Отдай номерок, дебил, иначе не получишь куртку», – проснулось правое полушарие, отвечающее за все остальное.

– Что с вами? Соберитесь. Вы какой-то потерянный, – донесся из поднебесья журавлиный гортанный голос.

– Нет, неправда, я найденный! – выдавил из себя Андрей.

– Найденный кем? – спросила Лера.

– Самим собой, – спошлил Андрей.

– Чем говорить банальности, лучше бы потрудились наклониться и поднять платок, – вернула его к действительности Лера.

Андрей резко присел, схватил «случайно» упавший на пол платок и вдруг, потеряв равновесие, чтобы не упасть, уткнулся лицом туда, откуда с этого мгновения начались все его радости и печали.

Бишеков Василий Павлович, известный больше в своем кругу по прозвищу Бифштекс, был крепким, лысеющим мужчиной пятидесяти лет. Герой афганской войны. Кавалер двух орденов Красной Звезды. Заместитель председателя Общества ветеранов афганских событий, он пользовался уважением и заслуженным авторитетом. В начале 90-х за жестокую драку в ресторане, где он покалечил троих беспредельщиков, пытавшихся отбить у него женщину, имени которой сейчас и не вспомнил бы, Василий угодил в тюрьму. Достаточно было одного письма, которое он отправил своему ротному командиру, начинающегося со слов «Товарищ капитан, я попал в беду», чтобы дело замяли, а его выпустили из тюрьмы на свободу. Дело в том, что его ротным был капитан Аушев, на момент Васиных неприятностей генерал-лейтенант, президент Ингушетии. Своеобразный, непокорный, с характером более чем взрывным, но в высшей степени порядочный человек. Знающий цену и мужской дружбе, и афганскому братству. Единственный, кстати, кто не встал в момент первого исполнения нового-старого гимна в Совете федерации. А это было пострашнее, чем зачистка непокорного кишлака ночью.

Но ни генерал Аушев, ни кто-нибудь другой из Васиных друзей и однополчан не знал, каким образом Васе удалось одному выбраться из плена, куда он вместе с остатками своего отделения угодил в бою под Кандагаром. В плену погибли все. Погиб даже лучший Васин друг Серега Талока. Боксер-тяжеловес, с которым Вася дружил, вместе тренировался и призывался в одну часть. А история была простая и для странной афганской войны, в общем-то, обычная. Шестерых человек, выживших в том бою, душманы генерала Дустума построили на площади посреди кишлака. Седьмому, молоденькому лейтенанту Сашке Есюку, приехавшему только неделю назад за военной романтикой, выслугой лет, двойным окладом и чеками внешторга, тут же перерезали горло, а остальных разбили на пары и приказали драться. Тому, кто выживет, пообещали сохранить жизнь.

Ребята начали вяло, ведь не каждый день приходится убивать своих друзей и однополчан. Но духи, которым хотелось настоящей корриды, сразу же расстреляли двоих, особенно заметно имитирующих драку, и дело пошло уже по-взрослому. Василию в финале достался Серега. Шансов победить было мало, так как тот был выше и физически крепче. Но жажда жизни оказалась сильнее, и, прорвавшись в ближний бой, Василий с криком: «Прости, брат, Аллах, мать его, акбар!» – вцепился зубами в горло своего друга и вырвал ему кадык. Зрелище было настолько страшным, что даже понравилось генералу Дустуму. Он лично вытер кровь с лица Василия и сказал, что если тот примет ислам, то будет славным воином Аллаха. Василий согласился, и его, покормив жирным пловом, поместили в большом доме местного муллы. Ночью Василий, зарезав двух часовых и муллу, бежал из кишлака.

Утром налетели «вертушки» и сровняли кишлак с землей. Генерал Дустум с небольшой свитой еле успел скрыться в горах. Измученного и израненного Василия подобрала десантура, и после госпиталя в Ташкенте он снова вернулся в свою часть. Но уже героем, с орденом Красной Звезды. Второй получил за пленение полевого командира, когда, будучи в самоволке, ходил в кишлак за травой и случайно один на один столкнулся с обкуренным духом. Схватка была жестокой и короткой. Василий вырубил духа и на себе приволок его в расположение части. Ротный простил самоволку и, оформив ее как разведзадание (дух оказался известным полевым командиром), представил Василия ко второй Звезде. Вот так героем он и довоевал.

…Яркое солнце заливало глаза так ласково и нежно, что не хотелось напрягать ресницы и возвращаться в реальность. Утро было каким-то немыслимо беззаботным и легким. Любимая лежала рядом. Тепло ее агрессивного ночного тела дразнило и звало в дорогу, конец которой означал только одно – смерть. Но поскольку конца этой дороги не было видно, жизнь походила на ультрамариновую жар-птицу. Никто ее толком не видел, не понимал смысла ее загадочного существования, но каждому хотелось растянуть эту отгадку. Тумановский открыл глаза и не сразу сообразил, что и жизнь его свободно-ультрамариновая, и любимая, и все связанные с ней грезы – это только сон. Вернее, даже не сон, а утренние эротические грезы, от которых осталась дурная утренняя эрекция и приятная эротическая ломка. «Вечером надо будет сдрочить», – злясь на самого себя, подумал Игорь.

– Что, Туман, столбняк напал? – спросил, открывая кормушку, дядя Леша, корпусной. Мент он был правильный и даже добрый. Поэтому Игорь не обиделся и не нахамил. Хотя, конечно, и покраснел слегка.

– Сны, дядя Леша, сексуальные затрахали. Вот уже месяц одно и то же.

– Что, красивая баба снится?

– Очень, дядя Леша. Мой участковый такой красивый, и жопа у него такая, что мокрый просыпаюсь.

– То-то я смотрю, тебе гревы ломовые заходят, – подхватил шутку корпусной. – Прямо царские гревы.

– Греет – значит, любит. Дождаться обещал. Жаль только, что свидание на централе через стекло. Хотя, если хозяин увидит его жопу, может, и разрешит встречаться в своем кабинете. Как думаешь, дядь Леша?

– Хватит прикалываться, Туман. А то хозобслуга уже на измене.

Перед тем как закрыть кормушку, дядя Леша незаметно опустил аккуратно запеленатый в целлофан квадратик бумаги – ксиву. Ксива была из соседней хаты. Там сидел Вася Гуцул. Путевый, стремящийся бродяга. Он смотрел за положением на централе, но уходил на этап на двадцать пятую зону. В ксиве сообщалось, что вместо себя Вася оставляет смотрящим Тумана. Что дело это реальное и вопрос согласован на самом верху, как говорили, решая кадровые вопросы, коммунисты. Это означало только то, что кандидатура Игоря Тумановского обсуждалась с самим Дедом. Дед был старейший и авторитетнейший вор в законе. Все это было очень почетно, но, как указывали те же коммунисты, ко многому обязывало. С этого момента жизнь Игоря Тумановского круто изменилась. Гревы со всего централа стекались неисповедимыми ночными дорогами в «подвал», камеру № 73. А оттуда – в карцер, на «вышаки», на больничку, на «малолетку», к бабам. В общем, туда, где в гревах этих в данный момент наиболее нуждались. Почему, всегда попадая в плен к коммунистам (то есть в тюрьму), Тумановский старался жить по понятиям? Потому что, если эти понятия не извращать, они мало чем отличались от норм христианской нравственности и морали (не обижай слабых, помогай нуждающимся, поделись с ближним, не сотвори кумира и т. д. и т. п.).

О воровском движении и о понятиях правды написано и сказано мало. Но ведь и о православии при советской власти либо старались не говорить, либо изображали попов жирными, пьяными, сластолюбцами, тем самым извращая и дух, и букву православия. Туман верил, что когда-нибудь и жить по понятиям будет не зазорно, а почетно.

Впервые в своей жизни Андрей встретил девушку практически без комплексов. Она ошеломила Андрея. И это не было циническое бесстыдство местечковой шлюхи. Это было скорее девичье подростковое любопытство и той же пробы непосредственность. Женой прокурора она была пять лет. Замуж вышла по воле родителей. С мужем вела себя сдержанно и где-то даже чопорно. Мужу до Андрея не изменяла.

– Почему, Лера? – скрывая мужское самодовольство, спросил Андрей.

– Пожалела тебя, – тут же все просчитав, опустила его на землю Лера.

Она стояла у плиты совсем голая и варила кофе. Она могла вести себя так, что даже нагая и босая казалась одетой с головы до ног. Стыдливо кутаясь в одно-единственное обручальное кольцо, она невинно улыбнулась, обнажая ямочки на щеках, и сказала:

– Понимаешь, Андрей, когда в театре ты уткнулся в меня головой, что-то словно щелкнуло внутри. Как будто включился бешеный ускоритель чувств. Все закружилось, завертелось. И я вдруг отчетливо поняла, что до тебя не жила, а так, брела куда-то и зачем-то. А с твоим появлением все изменилось, наполнилось, окрасилось. Мозгами понимая, что эта дорога приведет нас к погибели, я сердцем знаю, что другая мне не нужна.