Чтение онлайн

Помимо тюремных дуболомов, этим делом занимались и серьезные менты. Двоих из которых, Мутыку и Перемуху, Туман не только уважал, но и серьезно побаивался. Эти два мента сумели за достаточно короткий срок сделать город «красным» и управляемым. Они реально покончили с уличным беспределом, вернув обывателю лавочку во дворе, детям – песочницы, а влюбленным – темноту парков и скверов.

Туман не хотел связываться с этой страшной парочкой, но судьба в очередной раз затащила его в этот водоворот. Его объявили в розыск. Завели на него десяток уголовных дел, и кольцо стало быстро сужаться. Весь собранный против него компромат сам по себе никакой угрозы не представлял. Но Туман четко понимал, что, если возьмутся за ментов, через которых он загонял на тюрьму гревы, те, не выдержав неформальных методов дознания, могут оговорить и себя, и его. С самым главным ментом, через которого шли основные гревы, Туман как-то встретился и, посадив его в машину, спросил:

– А зачем ты, Вова, наговорил и на меня, и на себя? Нам же еще жить в этом городе, детей растить, как тебе не стыдно?!

– А ты знаешь, как меня били? Да я бы признался и в худших преступлениях! – не подозревая, что Туман записывает весь их разговор, плача, каялась несчастная жертва римского права. – Хозяин бил меня железным прутом по яйцам, и я прыгал выше головы. Он сказал, что в суде я получу условно, а ты – реально.

Примерно такие же записи были сделаны и с другими фигурантами по делу. Пленки остались на хранении у адвоката, а Туман по-прежнему петлял между Киевом и Харьковом, оставаясь на нелегальном положении. Это продолжалось долго – видно, его грозным противникам было не до него. Но однажды Тумана все-таки арестовали. Тяжело проходить все круги ада после сорока. С духом все нормально, а со здоровьем беда.

Ну, беда – это еще не горе, и, весь год сидя на описанном им же посту № 8 (в камере, где содержались «вышаки»), Туман не переставал верить в Бога и высшую справедливость.

Следствие прошло как обычно. Туман не подписал ни одного протокола и не дал никаких показаний. Менты старались так, что из обвинительного заключения следовало, что мораторий на расстрел нужно временно отменить. Более того, из суда они сделали шоу. Впервые в истории городской фемидиады Тумана, как особо опасного преступника, судили в актовом зале СИЗО. То есть в тюрьме. Но для Тумана это был последний и единственный шанс. Судья был в высшей степени порядочным человеком, а это давало реальный шанс.

И когда один за другим посыпались притянутые за оперские уши эпизоды, когда один сексот за другим в гласном судебном заседании стали отказываться от данных ими на предварительном следствии показаний, когда были прослушаны пленки, судья, до этого, казалось бы, равнодушно следивший за ходом процесса, вдруг заорал на перепуганного основного свидетеля обвинения: «Признайтесь, что вы оговорили себя и Тумановского! Запомните, от этого зависит вся ваша дальнейшая судьба». И засланный перепуганный урод признался, что тюремщики заставили его оговорить и себя, и Тумана.

После этого суд перенесли в район, все заинтересованные лица потеряли к нему интерес, а у Тумана состоялся один судьбоносный разговор.

Особенностью Октябрьского суда было то невеселое обстоятельство, что в том месте, где торжествовало правосудие, туалет предусмотрен не был. Коммуникации в старом здании были безнадежно больны. Несколько лет назад во дворе в спешном порядке построили туалет, которым пользовались все подряд: и судьи, и прокуроры, и конвоиры, и зеки. Для конвоя было сущим наказанием выводить зеков на оправку. Их, как правило, пристегивали наручниками по двое и запускали в стоящий посреди двора кирпичный туалет с одной дыркой. А сами конвоиры – в количестве четырех человек и более – окружали стратегический объект и отгоняли от него родственников и зевак. В туалете зеки оставляли своим «марухам» ксивы с клятвами в вечной любви и просьбами не задерживать продуктовую передачу, а также массу других, не менее важных инструкций. Судя по надписям на его стенах, сроки были временными, а любовь вечной. Пришельцы иных цивилизаций, изучая настенные надписи, с трудом разобрались бы в нашей загадочной душе.

Походы в такие экстремальные туалеты сближали людей. Туману трудно было представить себе, как пристегнутые наручниками люди справляли естественную нужду столь неестественным способом. Малую нужду, очевидно, – на брудершафт, а большую – один сидя, а другой стоя, наблюдая за процессом. Тумана, разумеется, выводили одного, под усиленным нарядом конвоиров, да и в «воронке» возили в отдельном «стакане». В этом заключалось небольшое преимущество авторитета. В боксиках на тюрьме держали отдельно от общей массы арестантов, чтобы он эти самые массы не разлагал. Во время одной такой вынужденной прогулки в туалет и состоялся тот разговор с судьей, изменивший всю дальнейшую жизнь Тумана. Они изначально были в разных весовых категориях. За плечами судьи ярко мерцали лампочки ГОЭРЛО, Госпром, ДнепроГЭС, Магнитка, Большой театр, луноход и симпатичные ракеты «земля-земля-воздух». А за спиной Тумана одиноко и сиротливо проступали своими зияющими вершинами вышки вертухаев и архипелага ГУЛаг.

Кроме того, судья уже облегчил свою жизнь, выходя из туалета, а Туман был только на пути к мечте. Конвой расступился и посторонился, давая судье проход. Но всегда внешне равнодушный и оптимистичный судья вдруг остановился и, прицельно глядя на Тумана, разразился странным для него и судьбоносным для Тумана монологом.

– Послушайте, Тумановский, мне нет никакого дела до ваших воровских и ментовских разборок. Я внимательно изучил вашу биографию, и вот что я для себя понял. Вы дурак! Не тех вы любили и не перед теми преклонялись. Тумановский, вы пустоцветный бенгальский огонь. Вы ничего не осветили и никого не согрели. Вам есть что мне ответить или возразить? Для меня странно не то, как сын летчика и инженера стал рецидивистом. Для меня странно то, как человек с вашим прошлым мог добиться таких выдающихся достижений на поприще жизненного строительства. Я вам, Тумановский, скажу сейчас, возле этого легендарного места, то, что не смогу сказать в зале суда под запись и протокол. Я верю в вашу невиновность. Скажу больше, я отпущу вас из зала суда, так как реально вас нужно привлекать за незаконную передачу продуктов питания в места лишения свободы. На моей памяти после смерти Вывшинского по этой статье никого не осудили. Но с одним условием. Вы полностью изменитесь. Как пластический хирург меняет человеку внешность, так и я хочу этим последним приговором изменить вашу судьбу. Законодательство несовершенно. А человек зачат в мерзости и рожден в грехе. Я отпущу вас, но вы дадите мне слово поумнеть. Это так просто. Нужно хоть один раз в жизни задуматься. Переосмыслить пройденное и переворошить пережитое. И самому себе доказать: я – хороший. Тогда откуда четыре судимости?! Если не сможете сразу, не торопитесь. Жизнь подскажет. Но жизнь, а не существование. Жизнь, а не выживание. В нормальной жизни всегда найдется место для риска и для экстрима. Но в рисковой, экстремальной жизни нормального человеческого мало. Данко умер, так никем и не понятый. Для того чтобы осветить идущим дорогу, заниматься самотрансплантацией не надо. Достаточно самому набраться смелости и сходить в разведку. Я, например, в разведку с вами сходил бы.

– И я бы с вами… – задыхаясь от волнения, выдохнул Туман.

– В то время, когда вы покоряли Москву своими талантами, я в Донбассе под терриконами самоутверждался в драках и разборках с такими же непутевыми детьми из неполных шахтерских семей. Я имел больше шансов свернуть себе шею, падая с крыши общежития. Но там жили девки, и я, сняв гипс, в одной связке с доктором, снова покорял свои вершины. Но в какой-то момент я наступил на горло собственной заднице и сказал самому себе: «СТОП! Не сопьюсь и не сяду!». Но помните, Тумановский, это ваш последний шанс. Стоит вам разрушить пасочку в детской песочнице, взять из почтового ящика чужую газету, перейти улицу на запрещающий сигнал светофора, как я уже буду за вашей спиной. И я прослежу, чтобы следующий ваш срок стал пожизненным.

Я даю вам слово, что лично прослежу за вашей судьбой. Мне жалко все, вами не рожденное. И мне противно от плодов, вами произведенных. Я даю слово, а его можно сразу отнести в пенсионный фонд, что лично посажу вас, если вы хотя бы плюнете мимо урны.

– Вы шутите, ваша честь?!

– Да уж какие тут шутки, Тумановский. Либо бросайте эту дурную привычку, либо обеспечьте губы оптическим прицелом. Ну а если серьезно… Споткнетесь – добью ногами. А будете человеком – я с вами. И с трудоустройством на первое время помогу, и со всем остальным. Темную сторону вашей луны я уже видел. Теперь покажите светлую.

– Но, ваша честь, а как же случайности, крайности, форс-мажоры и просто ментовской беспредел?! – с неподдельным страхом в голосе заблажил Игорь.

– Моя квалификация и мой жизненный опыт, да и пресловутое внутреннее убеждение подскажут мне правильное решение. Ваша задача – пропустить мои слова через мозги, через сердце и весь свой действующий ливер, как говорят спикеры ваших парламентов. Вы же умный, Тумановский, чего молчите, как полудурок?

– Не знаю, что сказать, ваша честь.

– Вы не находите, что обращение «ваша честь» возле клозета ставит эту честь в неудобную позу? Меня зовут Владимир Вадимович.

И, быстро пожав свободную от наручников руку Тумана, судья, не оглядываясь, пошел в свой кабинет.

Тяжелое всесилье тишины нарушил голос пожилого прапорщика:

– Ну, братва, видел-видел, но чтобы судья зеку в любви признавался – такое впервые.

– Я как в церкви на исповеди побывал, – глупо улыбнувшись, беззащитно промямлил Туман. И через секунду, взяв себя в руки и снова приняв беззаботный вид, ногой толкнул дверь долгожданного спасения.