Внезапная смерть
Шрифт:
Уилли подходит ко мне и говорит тихо:
— Шилл — хороший парень, Энди. Они взяли не того.
Мне мгновенно становится жаль, что я не оставил Уилли в аэропорту. Теперь, если я не пойду, я подведу не только незнакомца, обвиняемого в убийстве, но и друга.
— Ладно, — говорю я Дессенсу. — Но пока я там, у всех оружие на предохранителе.
Дессенс качает головой.
— Не могу. Но я прикажу направить их вниз.
Я киваю.
— И бронежилет.
Дессенс соглашается на жилет, и через секунду он уже на мне. Мы с ним договариваемся о сигнале, чтобы я мог выйти из дома с Шиллингом, и какой-нибудь горячий полицейский — фанат «Джетс» — не выстрелил в нас.
Уилли предлагает пойти со мной, но Дессенс отказывает. Через пять минут я иду по улице к довольно красивому дому в стиле ранчо, с ухоженным газоном и круглой подъездной дорожкой. Справа от дома, позади, я вижу бассейн, но, поскольку я не взял купальный костюм, вероятно, не смогу им воспользоваться. Кроме того, не думаю, что этот бронежилет будет хорошим плавательным средством.
Пока я иду, я замечаю, что на улице стало абсолютно, зловеще тихо. Я уверен, что каждый взгляд прикован ко мне, готовому штурмовать дом, если Шиллинг снесёт мою незащищённую голову. «Напряжение было таким густым, что его можно было резать ножом» — внезапно перестало быть клише.
Четыре часа назад самой большой моей проблемой было, как попросить у стюардессы первого класса «Кровавую Мэри» без водки, не используя неловкий термин «Дева Мария», а теперь полмиллиона снайперов только и ждут, чтобы я спровоцировал перестрелку. Я уверен, что на меня нацелены и телекамеры, и я могу только надеяться, что не обмочу штаны в прямом эфире.
Ступив на крыльцо, я вижу, что дверь приоткрыта. Я делаю шаг внутрь, но ничего не вижу. Голос Шиллинга велит мне:
— Войди и закрой за собой дверь.
Что я и делаю.
Первое, что бросается в глаза, — насколько скудно обставлено это место и насколько отсутствуют домашние штрихи. Повсюду много больших нераспечатанных картонных коробок, и у меня такое чувство, что Шиллинг, должно быть, переехал сюда совсем недавно. Это имеет смысл, поскольку несколько недель назад я видел по ESPN, что «Джайентс» только что подписали с ним контракт на четырнадцать миллионов за три года — награда за то, что он взял на себя место стартового раннинбека в конце прошлого сезона.
Шиллинг сидит на полу в дальнем углу комнаты, направив на меня пистолет. Ему двадцать пять лет, он афроамериканец, ростом метр девяносто, весом сто пять килограммов, с харизматичной, похожей на Али, красивой внешностью. Но сейчас он кажется измученным и разбитым, будто его следующим шагом может стать то, что он направит пистолет на себя. Когда я видел его по ESPN, он благодарил жену, товарищей по команде и Бога за то, что они помогли ему добиться успеха, но сейчас он не выглядит слишком благодарным.
— Сколько их там? — спрашивает он.
Зачем? Неужели он настолько бредит, что думает, будто сможет пробиться с боем?
— Достаточно, чтобы вторгнуться в Северную Корею, — говорю я.
Он слегка поникает, будто это окончательное подтверждение того, что его положение безнадёжно. Я внезапно чувствую прилив жалости к нему — что совсем не то чувство, которое я обычно испытываю к обвинённому в убийстве, направляющему на меня пистолет.
— Что здесь происходит, Кенни?
Он слегка кивает в сторону коридора.
— Посмотри там. Вторая дверь налево.
Я иду по коридору, как он сказал, и вхожу в комнату, похожую на гостевую спальню. Там пять или шесть обычных переездных коробок, три из которых открыты. Я не уверен, что именно я должен искать, поэтому я трачу несколько секунд, чтобы осмотреться.
Я замечаю пятно под дверью шкафа, и меня охватывает чувство дурного предчувствия. Я нехотя открываю дверь и заглядываю внутрь. Я вижу торс, сложенный пополам, с большим красным пятном на спине. Мне не нужен Эл Майклс, чтобы сказать, что это Трой Престон, принимающий «Джетс». И мне не нужно, чтобы кто-то говорил, что он мёртв.
Я возвращаюсь в гостиную. Кенни не двигался.
— Это не я, — говорит он.
— Ты знаешь, кто это сделал?
Он просто качает головой.
— Что мне, чёрт возьми, делать?
Я сажусь на пол рядом с ним.
— Слушай, — говорю я. — У меня будет миллион вопросов к тебе, а потом мы должны будем придумать, как лучше тебе помочь. Но сейчас нам нужно разобраться с ними. — Я указываю на улицу, на случай, если он не понял, что я говорю о полиции. — Так это не решается.
— Я не вижу другого пути.
Я качаю головой.
— Ты сам знаешь, что это не так. Ты попросил меня… я — адвокат. Если бы ты собирался идти до конца с боем, ты бы попросил священника.
На его лице страх — как маска.
— Они убьют меня.
— Нет. С тобой будут хорошо обращаться. Они не станут ничего предпринимать… здесь же все СМИ. Мы выйдем вместе, и тебя возьмут под стражу. Потребуется время, чтобы оформить тебя в системе, и я, вероятно, увижусь с тобой только завтра утром. До тех пор ты ни с кем не разговариваешь — ни с полицией, ни с парнем в соседней камере, ни с кем. Ты понял?
Он неуверенно кивает.
— Ты поможешь мне?
— Я помогу тебе.
Это не совсем ложь. Я ещё не решил, браться ли за это дело, но на данный момент я помогу ему пройти через начальный этап. Если я решу не защищать его — что в основном означает, если я поверю, что он виновен, — я помогу ему найти другого адвоката.
— Они не дают мне поговорить с женой.
Похоже, он пытается оттянуть неизбежную сдачу.
— Где она? — спрашиваю я.
— В Сиэтле, у матери. Сказали, она вылетает обратно. Они не дают мне поговорить с ней.
— Ты поговоришь с ней, но не сейчас. Сейчас время заканчивать это.
Я говорю это как можно твёрже, и он со вздохом смирения встаёт.
Я выхожу первым, как было условлено, и делаю знак Дессенсу, что Кенни следует за мной без оружия. Всё проходит гладко и профессионально, и через несколько минут Кенни зачитывают его права и увозят в участок.
Ему страшно, и это правильно. Как бы ни обернулось дело, его жизнь, какой он её знал, кончена.
* * * * *
Я ЗАБИРАЮ ТАРУ из дома Кевина. Она выглядит немного обиженной, что я её бросил, но неохотно принимает моё мирное предложение в виде печенья. Чтобы ещё сильнее войти к ней в доверие, я говорю, что порекомендую, чтобы ей разрешили сыграть самой себя в фильме.