Чтение онлайн

Рузвельт кивает головой. Черчилль продолжает внимательно слушать переводчика. Глава советской делегации заканчивает речь:

— Русские обязуются приковать немецкие дивизии на Восточном фронте и помочь действию наших союзников.

Рузвельт, с кресла на колесах:

— Я считаю, что конференция была весьма успешной. Она является историческим событием, подтверждающим не только нашу способность совместно вести войну, но так же работать для дела грядущего мира в полном согласии.

Через день в том же просторном зале Большую тройку и членов делегаций союзных держав встречает торжественный рокот военного оркестра. В почетном карауле с автоматами наперевес стоят советские и английские офицеры.

Смолкает музыка, и Черчилль, одетый в серо-голубой мундир с множеством орденских лент, подходит к столу. Он открывает крышку продолговатого футляра, достает меч с двуручным эфесом. Его ножны украшены перламутровой инкрустацией.

Черчилль торжественно приближается к советской делегации.

— Его величество король Георг Шестой повелел мне вручить вам этот почетный меч. — Передает меч Сталину и продолжает: — На лезвии меча надпись: «Подарок короля Георга Шестого людям со стальными сердцами — гражданам Сталинграда в знак уважения к ним английского народа».

Пофыркивая моторами, к парадному крыльцу английского посольства подходят автомобили. Дымя сигарой и улыбаясь, Черчилль провожает своих гостей. Уходит машина со Сталиным, с Рузвельтом. На мягкие сиденья сверкающих черным лаком лимузинов усаживаются генералы в расшитых золотом мундирах, дипломаты во фраках с белоснежными манишками.

Черчилль покидает парадное крыльцо. Он входит со своим другом и советником Бренданом Бракеном в опустевшую столовую, где столы еще заставлены вазами с фруктами, блюдами с восточными сладостями и различной формы бутылками, хранят следы большого пиршества.

— У меня все еще перед глазами именинный пирог с шестьюдесятью девятью зажженными свечами. День твоего рождения, Уинстон, отпразднован славно. Все было торжественно и великолепно.

Черчилль разводит руками:

— Со мной происходит что-то странное... Мне кажется, что я вижу дурной сон... Кто бы мог подумать, что день своего рождения я буду праздновать вместе с коммунистами?! — Он невесело усмехается. — Сталин подарил мне каракулевую шапку. Ну, что ж... Она еще может мне пригодиться для похода на Москву. — Премьер-министр тянется к батарее бутылок. — Я, кажется, выпью сегодня все, что видит глаз. Мне тяжело. Всю жизнь я мечтал обнажить меч против Советов. — Бутылка дрожит в его руке. — И вот в Тегеране, по приказу короля, я преподнес русским коммунистам почетный меч. Это не простой дар Сталинграду. Это признание военных заслуг Советской России. — С видом полного отчаяния: — После Тегерана мы вынуждены открыть второй фронт. Успехи русских заставляют нас сделать это. — С яростью наливает виски. — Сейчас истинные свои чувства и мысли приходится охранять полками лжи. Когда-то Ленин назвал меня величайшим ненавистником Советской России. Таким я был, есть и останусь. Да, мы откроем второй фронт, но... Потом обстановка покажет: возможно, когда мы пойдем вперед, то не станем разоружать немецкие дивизии, а повернем их штыки против большевиков. Исполнится ли мое желание? Трудно сказать... Это так же сложно, как привести к власти после освобождения Польши ее лондонское эмигрантское правительство. Но об этом надо заботиться. Насаждать в Польше подпольные организации и противиться установлению народной власти. Москва хочет видеть Польшу сильной, независимой и дружественной ей страной. Мне такая Польша не нужна. Пусть она будет не стальной, а кисельной, покорной нам, или же стоит на краю пропасти.

Брендан Бракен молча пьет маленькими глотками шампанское.

— Вы молчите, Брендан? Молчание, говорят, знак согласия. Но в отдельных случаях бывает и наоборот... Я привык читать чужие мысли и знаю, о чем вы думаете. Если бы я не сменил Чемберлена, то, возможно, бывшие мюнхенцы склонили бы гордого британского льва к ногам Гитлера. Я знаю, вы одобряли мое намерение вступить в союз с коммунистической Россией. И вдруг такой поворот! Видите ли, Брендан, времена меняются, жизнь уходит вперед, ох как уходит! И политика становится иной. Но если вы помните мой роман «Саврола», увидевший свет сорок три года тому назад, то в этой перемене моих убеждений нет ничего неожиданного. Впрочем, нет нужды так далеко оглядываться. Вспомните произнесенную мною речь в день нападения Германии на Советскую Россию. Да, там были такие слова: «Мы поможем России и русскому народу всем, чем только сможем...» Но тогда же мною были сказаны и другие слова. Вот они: «За последние двадцать пять лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое сказал о нем». Я признаюсь вам, Брендан: моя борьба против фашизма заключалась прежде всего не в искоренении нацистских порядков, установленных внутри Германии, а в разрушении силы, способной противостоять нашей политике и экономике. Вот в чем суть. А теперь главное то, что я вынашиваю в своем сердце, — басит Черчилль. — Я еще не знаю, где, и когда, и при каких обстоятельствах, то ли в Англии, или даже в Америке я произнесу речь. Она будет подобна взрыву флотилий и всколыхнет людской океан... Я призову все страны к особой войне с большевистской Россией. Война будет не «горячая», а «холодная». Но та-ка-я!.. К дьяволу все договора! Я переверну вверх дном все наши отношения. Как это сделать — надо еще обдумать, а пока, после Тегерана, мы вынуждены открыть второй фронт. Я пью с горя. — Черчилль медленно подносит к губам хрустальный бокал.

С хрустальным бокалом в руке Манштейн. Он среди офицеров и генералов штаба армий «Юг».

Фельдмаршал все выше поднимает бокал.

— Господа! Под натиском восточных масс мы оставили Киев. Но час наступил! Этот город снова будет наш. — Офицеры и генералы слушают Манштейна с одобрением. В бокале пенится шампанское. Он продолжает отрывисто: — Я позволю себе вспомнить прошлое... В Арденнах мы одним ударом покончили с французами. То же будет и на Днепре. Мы с блеском здесь повторим Арденны и сокрушим фронт Ватутина. Стойкость нашей пехоты, как щит, отразит все контрудары большевиков. И тогда еще один только натиск, еще один бросок «тигров» — и мы в Киеве. — Он смотрит на стенные часы. Стрелки показывают 12. — С Новым годом, господа!

Раздаются аплодисменты, все шумно встают, в бокалах играет и пенится французское шампанское, доброе, старое Поммэри э Грено».

Входит адъютант фельдмаршала, кладет на белоснежную скатерть радиограмму командира 8-й танковой дивизии. Манштейн пробегает ее: «Торопитесь с поддержкой. Русские расширяют прорыв. Вынужден отступать». За праздничным столом фельдмаршал старается отнестись к тревожному сообщению с фронта спокойно. Он слегка кивает головой. Адъютант выходит и через несколько минут появляется снова. Командир 19-й танковой дивизии радирует: «Атакован советскими танками. Горючего нет. Помогите, помогите, помогите!» Манштейн вынужден прервать праздничное пиршество. Он порывисто встает и на лестнице бросает своему адъютанту:

— Да, наступает денечек... — На ступеньках позванивают фельдмаршальские шпоры, глухо звякают в длинном коридоре. Заложив руки за спину и размашисто шагая, Манштейн продолжает с горькой иронией: — Когда-то Мефистофель советовал: «Ты представь лишь штабу все заботы: и, как фельдмаршал, можешь ничего ты не делать...» Теперь даже мефистофельская мудрость устарела...

Манштейн входит в подземный кабинет. Буссе работает над картой.

Фельдмаршал, мельком взглянув на оперативную карту, отшатывается.

Буссе со злостью бросает карандаш.

— Наш двадцать четвертый танковый корпус потерпел тяжелое поражение. Он просто смят. Где находятся его дивизии и какие они понесли потери — пока неизвестно. Думаю, что их остатки укрылись в лесах восточнее Житомира, который висит на волоске.

— Дайте лупу! — Манштейн, напрягая зрение, наводит увеличительное стекло на карту. — Следует немедленно передвинуть дальше на юг сорок восьмой танковый корпус. Прикрыть им Казатин и Бердичев, чтобы спасти железнодорожные магистрали, необходимые для снабжения войск в излучине Днепра.

В подземное убежище вваливается забрызганный дорожной грязью Шульц-Бюттгер. Стряхивает с шинели снег.

— Господин фельдмаршал, я прямо из Житомира... Наши войска оставили город.

— Докладывайте, Бюттгер, докладывайте.

— Это был ад, господин фельдмаршал. Или совершенно ужасный капкан. В Житомире скопились панически настроенные тылы двух корпусов и, как назло, прибыла артиллерийская дивизия, забив улицы пушками и машинами. И тут через город пошли еще вдобавок три танковые дивизии Балька. Это было чудовищное месиво из машин. Трудно себе представить, что там творилось. За городом, чтобы избежать смертельной пробки, я отдавал приказы от вашего имени и направлял войска прямо через лес, точно так, как делают это русские, когда попадают в подобное положение. И все же, господин фельдмаршал, даже при такой панике и неразберихе удалось организовать оборону.

— Это не пальма победы, но кое-что значит, — проронил Манштейн и, напрягая зрение, снова сквозь увеличительное стекло принялся изучать карту.

Он провел бессонную ночь, истязая свой мозг, чтобы найти выход из кризисной обстановки. Стягивал войска из-под Винницы... Из-под Умани... Собирал в стальные кулаки прибывшие дивизии из-под Ленинграда, из Франции и Норвегии. Когда откладывал в сторону лупу и давал отдохнуть воспаленным глазам, к нему возвращались одни и те же мучившие его мысли: «Боже мой, что же случилось? Испепеленный до самой Волги Советский Союз, этот «карточный домик», «колосс на глиняных ногах», поставил на фронте великую Германию со всеми ее союзниками на край бездонной пропасти. — Манштейн, каменный человек, ошеломлен. Ему становится страшно: — Никакие танковые клинья не смогли расколоть эту красную страну. Неужели потухает и закатывается звезда германской армии? Какие жуткие мысли лезут в голову и каждая как заноза, как гвоздь! Немецкий солдат остался болванчиком на поле боя, а советский солдат перерос его и пошел вперед по силе духа и оружия. Не так давно Днепр был пальмой нашей победы, а сейчас грозит нам стать могилой. Где мы проглядели начало своей гибели?! Нет, нет! Прочь эти мысли, прочь! Я должен привести войска к победе. — И он, как заклинание, стал про себя повторять: — У нас есть ещё силы. Я верю в ничейный исход войны».