Чтение онлайн

– А трудодни мне за это будут платить?

– Я же сам учетчик! Сколько тебе за день трудодней писать? Полтора? Два?

– Да пиши уж сразу три! Кореш ты мне или не кореш? Посмеялись и пошли. Смех смехом, но оба волновались изрядно, подходя к атаманской управе.

Около нее на скамье, врытой в землю, сидели два полицая. Басаляка и Климков. Басаляка, забулдыга и бабник, гулевый казачина; Климков - из раскулаченных, вернулся он в станицу сразу же с приходом немцев. Басаляка что-то проговорил Климкову, тот кивнул, посмотрев на них с прищуром. Гриня замедлил шаг, перекинул портфельчик из руки в руку и вдруг как гаркнет, надуваясь и вытаращиваясь на них:

– Ахтунг! Штэт ауф! Руссиш швайне, доннэр-вэттэр[11]!.. С вами здороваются переводчик и учетчик атаманской управы!

Климков вскочил в растерянности и тут же сел, зло ощерясь. А Басаляка, который продолжал сидеть, посасывая цигарку, засмеялся:

– Во чешет по-немецки, сукин кот!

– Полицай Климков понимает по-немецки, а вот полицай Басаляка - ни бельмеса, - сказал Гриня.

– Ты насчет руссиш швайне не гавкай, а то, знаешь, могу и по рылу заехать, - процедил Климков.

– Ну-ну, осторожно, я при должности!
– сказал Гриня с нарочитой оскорбительной высокомерностью.
– У меня дядько кто такой? Станичный атаман. А ты что за дядько? Рядовой полицай. Так что насчет рыла и не заикайся, полицай Клим-ков. Притом я для атаманской управы - ценный человек. Тебя, может быть, приставят ко мне для охраны, чтоб красноармейцы какие или партизаны в камыши не утянули, Ферштейн?

И, странное дело, Климков вдруг потерял свой обычный презрительно-надутый вид. Будто воздух из себя выпустил, даже сгорбился и, как-то несолидно хихикнув, обратился к Басаляке:

– Слыхал? Он - ценный человек...

– А ты что думал?
– посмеивался тот.
– Возьмут и приставят тебя к нему на круглые сутки для охраны. Гриня, задрав голову, бросил свысока:

– Я еще посмотрю, кого взять.

Басаляка подмигнул Егору, кивнул на Гриню:

– Далеко он пойдет с таким талантом, а?

Егор, пораженный неожиданным поведением друга, но знал, что предпринять. Гриня, артист, хвастун, рискованно играл, зря так задирал этого озлобленного подкулачника. И Егору пришла спасительная мысль:

– Еще бы не пойти ему далеко, имея такого дядю и его приятеля - самого полицмейстера Кузякина!

– Когда ж это они успели стать приятелями - его дядя с полицмейстером?
– с подозрением спросил Климков.

– А-а, тебя же тут не было, ты не знаешь: они вместе в тюрьме сидели, сказал Басаляка.

– Ну тогда другое дело, - ответил Климков и снова сгорбился, лицо угодливо вытянул.

"Ну и шкура!
– подумал Егор.
– Лисовин облезлый! Мы с тебя глаз не спустим".

Тут притопал, приволакивая свои плоскостопые ноги, Ион Григорьевич, счетовод. Раскинув худые, мосластые руки, он затянул нараспев с неумеренным стариковским восторгом:

– Кого я вижу?!. Неужели это ты, Егор батькович?!. Как ты вырос, как поднялся!.. Невозможно узнать...

Смешной Ион Григорьевич! Егор смотрел на него так, словно бы впервые в жизни видел. Приземистый, с прямой спиной, аккуратный, в наглаженном костюме. Имел Ион Григорьевич малопонятное прозвище Положение Вещей, наверное, потому, что мысли свои выражал замысловато и не совсем понятно для малообразованных станичников. Большую часть своей жизни Ион Григорьевич прожил до революции лет под восемьдесят было ему. Служил он когда-то приказчиком у купца, женился на его дочке, в приданое получил магазин в станице Ольховской. После революции стал тот магазин сельповским, а Ион Григорьевич - его заведующим. Приходилось ему также работать в колхозе учетчиком и счетоводом. Человек он был культурный, начитанный. И дети его пошли в учителя, инженеры. Егору, которому Ион Григорьевич давно уже не попадался на глаза, казалось, что его нет в живых, а юн, гляди-ка, снова показался на свет божий - такой же аккуратный, какой всегда был, с невыцветшими кляксами-конопухами на розовом лице и живыми, масляно-блестящими глазами.

– Ты нам зубы не заговаривай, Ён Григорьевич, - Басаляка незаметно подмигнул Егору и Грине, - ты нам объясни такое положение вещей... Скажи вот, магазин открывать будешь или не будешь? Ты же законный владетель его, и он твоя дореволюционная частная собственность.

Ион Григорьевич стал неторопливо разводить своими худыми, мосластыми руками во все стороны, рассуждая:

– Если смотреть на это со стороны нынешнего положения вещей, то магазин открыть можно было бы. Однако если же посмотреть со стороны будущего положения вещей, то можно прийти к обратному решению.

Басаляка засмеялся - ответ "владетеля" удовлетворил его, но Климков насторожился:

– А что это такое - будущее положение вещей? О чем речь?

– Если вы, невоспитанный человек, не имеете никакого представления о положении вещей, то мне с вами и разговаривать не о чем.
– Вздернув квадратный подбородок, Ион Григорьевич вынул из кармашка пиджака часы, поднес к глазам и, сделав приглашающий жест Егору и Грине, пошел в контору.

– Вот так-то, Климков!
– насмешливо сказал Басаляка.
– Изучай положение вещей - и будешь ты воспитанный человек. В коридоре Егор остановил Гриню, зашептал сердито:

– Ты что?.. Чего ты загрызаешься зря с этим Климковым?.. Учитывай положение вещей! Тоже мне, контрразведчик...

– Да я учитываю положение вещей... То у меня с перепугу так получилось. Як побачив полицаев, так и попер на них нахалом. А, бачишь, шо вышло? Климков струсил!.. Эге?.. Боятся они, шкуры, потому что виноваты перед народом. Я с ними сыграю еще, як на сцене!

– Играть играй, да не переигрывай.

Они зашли в просторную комнату - бывший председательский кабинет. Там уже собрались десятидворщики, человек двадцать. За канцелярскими столами, стоявшими по углам, сидели счетовод Ион Григорьевич, секретарша Маня (она всегда была секретаршей, сколько помнит Егор) и обер-полицай Тадыкин, пожилой человек, из бывших раскулаченных, рыхлый, насупленный.

Пришел Пантюша, и Егору, на манер Иона Григорьевича. хотелось воскликнуть: "Да вы ли это, Пантелей батькович?! Не узнать вас!.." Его действительно трудно было узнать: бороду сбрил, усы нафабрил чем-то темно-рыжим и насадил очки на свой широкий нос. Костюм праздничный надел, юфтовые сапоги начистил до блеска. Поздоровался с поклоном, степенный такой, солидный.

Люди сидели тихо, напряженно, настороженные, не знающие, как вести себя в новой обстановке, при новых властях, и о чем говорить друг с другом.

Егор смотрел в окно. Он видел, как подходил к конторе его родич Витютя. На нем был френч зеленого цвета с накладными карманами и просторные, развевающиеся на худых ногах темно-синие диагоналевые галифе. Длинные усы с подусниками белым треугольником пересекали его загорелое костистое лицо. На френче сверкали Георгиевские кресты и медали. Шел Витютя неторопливо, с важнецой. Кривя широкий рот, въедливо посмотрел в сторону сидевших на скамье полицаев, и они поднялись, встали во фронт. Витютя небрежно приложил два пальца под козырек фуражки с малиновым околышком. Когда вошел в кабинет, все встали, приветствуя его. Он щелкнул каблуками, отдавая собравшимся честь.

Тут же зашел Ригорашев с портфелем под мышкой, сел за свой стол, за которым просидел, будучи завхозом, не один год. Открыл неизменный портфель, выложил из него папки с подшитыми бумагами и аккуратно разложил их на столе. Обвел всех неспешным взглядом, лицо его было спокойным.

– Не вижу Якова Колесника, заведующего свинофермой, - сказал он, не повышая голоса.
– Где он? Что с ним? Кому известно?

– Жив-здоров он, я ему час назад корм для свиней выдавал, - ответил однорукий кладовщик Тулумбасов.
– Должон вот-вот подскочить.