Чтение онлайн

Начинаю подпевать первую начальную

– Я хочу развеселить компанию печальную.

Да какая я была: девица - орёл, орёл!

А теперь какая стала? Милый до чего довел?

Мой миленок далеко, далеко-предалеко..

У меня болит сердечко, и ему там нелегко...

Гришка Бурлук рявкнул на баяне, одернул Анюту:

– Анюта, не шали!.. Смени пластинку.

Он знал, следующей частушкой шла такая: "Да никто так не страдает, как мой милый на войне. Сам он пушку заряжает, сам думает обо мне..." Расстроит Анюта баб, не выполнят указаний атамана.

– Давай частушечки кручёные-перчёные!
– покрикивал Гришка.
– Анюта, баба из закута, вызывай подруг, заелись-расселись!

К Анюте вышли с припляской Прося, Гринина мать, и Казарцева. Они завели такие частушки, что хоть детям уши затыкай. Переводчик записывал их в большой блокнот.

Егор и Гриня, как и другие, стоявшие сбоку во дворе Чумониных, обратили внимание на то, что за фургонами, закрывавшими вид тем, кто сидел за столами, солдаты копали яму.

– На биса они там землю ковыряют?
– сказал Гриня.
– Чи цветочки сажать будут?

У Егора екнуло сердце: "Ох, не зря Ригорашев наказал Панёте держать взаперти Тосю и Васютку!"

– Они сейчас свой любимый фашистский цветочек посадят, - ответил Егор, поглядывая на Ригорашева.

Тот тоже время от времени посматривал в тy сторону, где кидали землю солдаты. Он держался, как всегда, с виду спокойно, с достоинством, не заискивая перед комендантом и его помощником, как это делал Кузякин. А те пили и ели, наигрывая веселость, похохатывали, перебрасываясь между собой замечаниями и шуточками. Кинооператоры и фотограф снимали их с разных точек: на фоне застолья, на фоне пляшущих и поющих женщин.

Трюбе, заметив, что Ригорашев обратил внимание на копавших яму солдат, сказал, улыбаясь одной стороной лица:

– О-о, это будут, господин Ригорашёф, гробен, грабен кёльхоз. Это будет... Ви дас? Как это?.. Будет неожиданность!.. Да, да!.. Наливай, казачки, пей-гуляй!
– обратился он к старикам и женщинам, сидевшим за соседним столом.

Попьяневшие Терентий с Парфентием засуетились:

– Наливайтя, казаки!.. Наливайтя, бабоньки!

– Пей-гуляй, не стесняйся!

Гришка Бурлук всыпал казачка, молодицы пустились в пляс с шутками и прибаутками. Терентий с Парфентием вышли коленца выкидывать и выкрикивать всякие несуразности:

– Ox, ox, кум, ох! Ты не будь, кум, плох!

– Гриня плевался, глядя на них. А Егор подтолкнул его локтем:

– Не туда смотришь. Гляди, какой цветок вырос!.. Цветок Гитлера.

Солдаты, вытащив из автофургона готовую виселицу с петлей, поставили в яму; деловито, без суеты посадили свой фашистский цветочек, старательно утоптали землю вокруг него. Затем установили крепко сбитый табурет около виселицы. И тогда унтер-офицер вышел из автофургона, поднял руку, глядя в сторону коменданта. Тот кивнул ему и коротко махнул рукой. Унтер-офицер подал команду, и солдаты, сидевшие в автофургонах, выбежали наружу и выстроились цепью, отделившей станичников от виселицы. Автомашины сразу же взревели моторами, разъехались по сторонам, и жителям станицы во всей своей ужасной сути открылась виселица с петлей.

Умолк баян, остановились танцующие.

Тут же без задержки двое солдат вывели из автофургона и поставил на табурет под виселицей давно небритого, изнеможенного человека с фанеркой на шее, на которой было написано: "Коммунист, вор!"

Единый стон вырвался у людей: они признали в этом человеке своего председателя - Тимофея Табунщикова.

– Неправильно!
– громко сказал Bитютя.
– Он не вор. Деньги Варакуша украл!..

– Молчи, Севастьянович, молчи, - остановил его Ригорашев.

Надрывно закричала Анюта - двоюродная cеcтpa Табунщикова:

– Люди добрые, да то ж брехня! Алексей Арсентьевич, скажите тому немцу...

Пантюша бросился к ней, потряс за плечи, чтоб в себя пришла:

– Не кричи, Анюта. Не будь дурой... Им ничего не докажешь. Они все равно по-своему сделают.

Женщины, выпившие, разгоряченные, сомкнувшись, с возмущенными возгласами надвигались на солдат, стоявших цепью около виселицы.

Ригорашев хотел выйти из-за стола, успокоить женщин, но комендант удержал его:

– Айн момент!
– Поднявшись, он громко произнес: - Продолжать празднований! Сесть!
– И по-немецки бросил старшему из охраны, чтоб загнали всех за столы. Эсэсовцы и полицаи из райцентра стали отпихивать женщин от виселицы, упирая им в животы стволы автоматов и винтовок.

И тут раздался отрезвляющий голос Тимофея Петровича:

– Девчата, милые, успокойтесь! Не шумите зря, лапоньки вы мои дорогие. Они вас не поймут, не докажете вы им ничего.
– Он улыбался, как всегда, ласково, чуть насмешливо и успокаивающе говорил: - Не навлекайте беды на себя и на своих детей. Оккупанты все равно меня повесят, вор я или не вор. Варакуша кассу украл... Садитесь за столы, наливайте себе по полному стакану и выпейте за помин моей души, дорогие друзья мои!.. И не плачьте, не надо...

– Аллес штрайбен, - сказал Трюбе переводчику.
– Всё писать.

Анюта, отступая от виселицы, уловила взгляд Тимофея, сказала:

– Братушка, Тема, твои живы-здоровы!.. Не беспокойся...

Он кивнул - понял ее.

Женщины и старики снова сели за столы, и в гнетущей тишине с потрясающей силой зазвучали спокойные прощальные слова председателя колхоза:

– Кого обидел невзначай - простите. Ради родных колхозных дел ругались, а правду сказать, больше тешились, чем ругались. Жили мы душа в душу, работали дружно и весело. Я верю, так оно у нас всегда будет, такое никогда не похоронишь. Такое и при наших детях останется...

Стрекотали кинокамеры, щелкал фотоаппарат, и что-то поспешно записывал в блокнот переводчик.

С высоты своей последней трибуны оглядел Тимофей Петрович людей, сидевших за столом. Встретился взглядом с Ригорашевым, кивнул, улыбнулся. Налево посмотрел, во двор Чумонина, где толпился народ. Егор жестом показал: "Все в порядке!
– и руку сжал в кулак. Табунщиков кивал густо поседевшей головой, встречаясь глазами со своими колхозниками, улыбался ласково и грустно.

Штурмбанфюрер Трюбе вдруг встал, подняв бокал, - в это время его должен был заснять на фоне виселицы кинооператор, стоявший на крыльце, и вначале по-немецки, затем по-русски сказал, явно рисуясь перед камерой:

– Хёронить кёльхоз - хёронить председатель, коммунист, вор! Гип, гип!..

Тимофей Петрович сам надел петлю, не ожидая, пока это сделают солдаты.

Встали женщины и старики вместе с Ригорашевым, подняли стаканы, кто с брагой, кто с самогоном.

– Прощайте, товарищи, прощайте, родные! Не журитесь...
– произнес Табунщиков уже с петлей на шее.
– Правда на нашей стороне. И правда и сила... Да здравствует Родина! Да здравствует Советская власть!.. Победа будет...

Комендант взмахнул рукой, солдаты выдернули табурет из-под ног Тимофея Петровича. Последние слова он договаривал сквозь петлю, хрипя.