Чтение онлайн

Мы стоим у шалаша, молчим, а потом я не выдержал, закричал на него:

– Ты что делаешь, индюк рыжий?! Скотина безрогая!.. Мать схватила меня, к себе прижала, рот мне прикрыла, зашептала:

– Молчи, Саня, молчи!.. Нехай он подавится ими.

– Вас ду закт, кляйне швайне[15]?
– спросил рыжий. Я немецкий учил в школе, кое-что понимал, но не стал ему разъяснять, что было сказано, а он ухмылялся, чавкал и говорил:

– Их ферштейн нихт! У-у, вассермелоне, зо ви цукер! Зер гут[16]!

Потом он стал кидать в люльку самые крупные арбузы, а толстый фриц высыпал туда картошку, которую мы накопали.

Мать стала тихо причитать:

– Чтоб вам холера животы порвала!.. Чтоб для вас белый свет черным стал!

А отец сначала пытался поговорить с ними культурно:

– Пан сольдат, нельзя так... Побойтесь бога! У меня семья, дети. Я больной человек...

Но фрицы не обращали на него внимания. А когда рыжий залез в шалаш и забрал последнюю булку хлеба и кусок сала, отец рассердился так, что себя не помнил, стал ругаться:

– Эх ты, зеленая жаба! Кусочник! Не понимаешь, бандюга, человеческого языка!..

И тут рыжий фриц вызверился:

– Их аллес ферштейн! Я все понимайт!

И он сильно ударил отца кулаком в лицо. Мать закричала, а я вырвался из ее рук и бросился на рыжего. Он ткнул меня ногой в живот, и я упал под шалаш. Потом оба фрица, рыжий и толстый, били отца, а тот, третий, сидел за рулем мотоцикла и молчал.

От страшной боли в животе я не мог подняться на ноги и помочь отцу, только говорил:

– Не трожьте батю, гады!..

Потом рыжий снял автомат с шеи и навел на отца.
– Капут, коммунист!

– Не надо! Не стреляйте!
– крикнула мать и прикрыла собой отца.

Тот, третий, который сидел на мотоцикле, что-то громко сказал рыжему, я не разобрал, что именно, и этот рыжий, с собачьими бакенбардами, заругался по-русски и по-немецки, сел верхом на мотоцикл, а толстый повалился в люльку и они уехали.

Воды немного оставалось в бачке, мать смыла кровь с головы отца. Он пришел в себя, прислонился к шалашу. Смотрел куда-то в сторону, и глаза у него были такие несчастные, такие жалкие...

Я взял бачок и сказал матери:

– Мама, я сбегаю к колодцу, воды принесу. Она не хотела меня отпускать, уговаривала:

– Не ходи, нарвешься на немчуру, пристрелят тебя. Но я ей сказал, чтоб она не боялась, мол, незаметно прошмыгну по балке. И побежал.

Только я вернулся с водой, как, откуда ни возьмись, катит на велосипеде полицай Ухан. Этот фашистский лизоблюд, чтоб ты, Ёра, знал, живет на нашей улице. Он, гад, еще живет! Пока живет... Ухан - спекулянт, вор, в тюрьме сидел. Морда нахальная, сытая... Ну, поворачивает он к шалашу; вылупляется на отца:

– Ты кто такой? Что тут делаешь?

– А ты будто бы не знаешь, - презрительно сказал отец.
– Мы, кажись, знакомы. Глаза есть, видишь - картошку копаем на своем огороде.

– Ну ты, советский передовик!.. Не очень-то раздувайся, а то через лоб огрею!
– Полицай помахал плёткой.
– Мало тебе кто-то морду раскровянил?

– Это лошадь ударила, - спокойно сказал отец. Полицай посмотрел на лошадь - она в лесополосе стояла.

– Мне такая лошадь нравится. Знает, кого брыкать. А откуда ты взял такую умную лошадь?

– Приблудилась она, в лесополосе бродила...

– Приблудная? Смотри, я с тобой еще покалякаю. Чтоб сегодня же привел лошадь ко мне во двор. Ясно тебе?

– Приведу, когда овощи перевезу, - ответил отец.

– Чтоб сегодня же была у меня, чуешь?!. А то смотри!
– пригрозил Ухан и влез на велосипед.

Отец плюнул ему вслед:

– Шкура вонючая!.. Ничего, допрыгаешься.

А вечером отец отвел лошадь во двор полицая. И через несколько дней узнали мы: румыны отлупили того полицая до полусмерти. Они-то, небось, думали, что это он увел у них лошадь...

Ну, а потом Ухан стал вместе с эсэсовцами ходить по дворам нашего поселка и призывать шахтеров идти работать на шахты - добывать уголек для фашистской Германии.

И к нам привел Ухан эсэсовцев.

– Ты чего к нам пришел?
– сказал ему отец.
– Зачем их привел? Тебе же известно - я больной, работать в шахте не могу.

– Думаешь, они тебя на курорты пошлют, как было?
– хихикнул Ухан.
– Это ты больным считался при Советской власти, а при немецкой - ты здоров, как бык, и будешь, передовик, горбить на великую Германию как миленький.

– Нет, Ухан, от меня Гитлеру уголька не будет! Зря ты стараешься, зря выслуживаешься, - сказал отец.

Отвезли отца и его товарищей, которые тоже отказались добывать уголь, в гестапо. Пытали их там, мучили несколько дней, но они не поддались... И тогда их страшно казнили... Сбросили в ствол шахты имени Красина... Фашисты бросают туда всех наших шахтеров, кто отказывается работать на Гитлера... Мы с Петькой видели, как сбрасывали наших...

А потом забрали маму и Надю... Их вместе с другими женщинами и детьми угнали в Германию...

Я успел смыться. Ищут меня. Ухан хочет, чтобы и меня угнали в Германию, рабом сделали. Только дулю ему с маком! Я ушел в подполье... Такая вот у нас жизнь, братуха. А какая у вас?

– Да и у нас много такого-всякого, - ответил Егор.
– Если говорить с конца, то недавно фашисты повесили моего крестного...

– Темку Табунщикова? Нашего родича?!

– Да. Его. Нашего председателя. Казнили в станице, на глазах у всех колхозников.

– Такого человека!.. Я его уважал, как отца. Как же он им в руки попал?

Начал Егор рассказ с того, как Васютка был схвачен Ненашковыми в плен, довел его до казни Тимофея Петровича.

Мужественное поведение Васютки в плену у Ненашковых и Тимофея Петровича перед смертью особенно поразило Саньку и Петьку.

– Вот они какие, мои родичи!
– проговорил Санька.
– Так где он теперь, этот Варакуша? Тут у нас на базаре торгует, говоришь?

– Да, а что?
– спросил Егор.

– Да ничего. Ваш обоз сегодня возвращается в станицу?

– Сегодня. Как только расторгуются станичники, скупятся, так и марш-марш домой.
– Егор понимал, куда клонит братан.
– Я тоже с обозом возвращаюсь. Такой приказ дал мне Ригорашев.