Чтение онлайн

Солнце светило сбоку, из сиреневых кругов, сквозь слабую дымку, и оттого, вероятно, на снегу везде лежали двойные тени, синие и розовые. Да и сам снег повсюду - и по бугру, и за рекой, в долине, и в саду, меж деревьев, - был где голубой, где синий, а где розовый. Сад казался густым, как в мае, когда он рясно цвел; снег и иней, покрывавшие ветви, выглядели так чисто, так утихомиренно, что Егор забыл на какое-то время и о войне, и о тянущей, нудноватой боли в обгрызенной гранатой ноге.

Сзади послышались тихие шаги. Он оглянулся. Это осторожно шла Даша, боясь нарушить тишину необыкновенного утра. Она была в нагольном сизом полушубке, в валенках, закутанная веселым цветастым платком, так подходившим к ее милому округлому лицу, к ее добрым, внимательным и чуточку грустным серым глазам. А Даша сама вся так подходила к этому чудесному утру, к этой сказочной чистой красоте; что Егор чуть было не вскрикнул от внезапной, какой-то взрывчатой радости. Даша, видно, угадала его состояние, приложила палец к губам. Подошла, тихонько поцеловала и прислонилась к нему, положив голову на плечо. Они так и стояли молча минут десять, потом стали неторопливо ходить по двору.

– Ну, что говорят врачи?
– спросила Даша.
– Когда тебя отпустят?

– Не могу тут больше оставаться - тоска берет!
– ответил Егор.
– Перейду к Феклуше, а на перевязки буду ходить сюда, не так уж далеко. Догребусь...
– Он медлил, не решаясь говорить правду.
– А врачи... Отвоевался, говорят. Подлежишь демобилизации... На костылях пока придется ходить... Сильно повреждены подколенные сухожилия. Когда раны заживут - тогда можно будет сделать еще одну операцию, поправить их... Вот так-то, Дашенька!.. Инвалидность, объяснил главврач, дадим тебе на год, а там посмотрим. Разве ты выйдешь замуж за инвалида, красулечка?
– Он улыбнулся, глядя на нее искоса.

– Хоть завтра!
– она засмеялась.
– Если только меня примут Панёта и Миня.

– Они-то примут тебя, Даша, да только мне такой оборот не по душе... Ты будешь работать, а я - сидеть на солнышке, греться?

– Вот тебе на! Тебя не поймешь, в шутку ты говоришь или всерьез. Я-то всерьез...

– И я, Дашенька, всерьез. Мне учиться хочется. Я хочу постигнуть агрономию, селекцию растений. Хочу продолжать работу Уманского над гибридами, над новыми сортами пшеницы. Понимаешь?

– Вот и хорошо! А теперь слушай меня, Алексеич. Я заходила в среднюю школу, была у директора. И вот что я узнала: в школе будет работать консультационный пункт для экстерников... Ну, для тех, кто будет сдавать экстерном за седьмой или десятый класс. Понимаешь? Я записалась в группу экстерников и тебя записала, Ёрка! Мы одолеем программу средней школы! Сдадим экстерном за десятилетку и поступим вместе в Персиановский сельскохозяйственный институт - ты на агрономический, а я - на зоотехнический. Будем работать. Я на мамином медпункте санитаркой, ты - учетчиком в колхозе...

– Дашенька, ты умница!
– воскликнул Егор.
– Это лучше - экстерном! Мы сэкономим два года... Вот это настоящая цель! Теперь я знаю, что мне делать, и тоска моя прошла. Иди и раздобывай учебники за все три класса: за восьмой, девятый и десятый. Чудесный день сегодня!.. Пойдем в палату. Скоро должна прийти Феклуша, мы сразу же и пойдем к ней. Сейчас договорюсь с главврачом.

– Ох, какой ты горячий, какой нетерпеливый!..

– Да, я такой, потому что очень люблю тебя и потому, что у меня появилась прекрасная цель!
– Егор размахался руками, стоя на одной ноге, костыли свалились в снег, и Даша обняла его крепко, чтобы он не упал на дорожку.

Вместо эпилога

Ближе к полудню над Голубой впадиной стали рождаться облака, белые, полные, с крутыми боками, очень похожие на сдобные пампушки, и между ними будто бы сгустилась, стала еще синее и бездоннее прохладно-родниковая небесная глубина... Егор опустил глаза, облизал пошершавившие губы и обругал себя недотепой: заторопился утром на бригадный наряд и забыл приготовленные Панётой харчишки, а пить и есть уже так хотелось!..

Он сидел на низенькой скамеечке у делянки гибрида озимой пшеницы номер один, выщипывая пинцетом тычинки из колосков. А на соседней делянке в колосьях гибрида номер два они выдернут пестики, но оставят тычинки и затем произведут перекрестное опыление этих двух гибридов. Так же сделают с третьим и четвертым гибридами озимой пшеницы. Одеревенела уже спина - не разогнуть ее, очугунели руки - пальцы судорогой сводить стало, и ноги затекли, но Егор терпел, проявлял выдержку: вот еще парочку колосьев очистит от тычинок - и тогда сделает передышку, разомнется, пройдется. Он в одиночку начал эту кропотливую работу. С полудня, после уроков, должны подъехать с Дашей Васютка, Митенька, Зина и Маня, помогут ему. Дела на всех хватит, и надо спешить, чтобы за несколько дней до цветения пшеницы подготовиться к перекрестному опылению по схеме агронома Уманского.

Прихрамывая, Егор прошелся вдоль поля "арнаутки". Сеяли ее реденько четыре центнера семян было, посеяли на пяти гектарах, но она хорошо раскустилась: от каждого зернышка до десятка стеблей пошло.

Размявшись, Егор снова примостился на скамеечке, взял в ладонь колос ласково и осторожно, как только что вылупившегося цыпленка. Раздвигал чешуйки, напрягая зрение, ухватывал пинцетом серо-зеленые перышки тычинок. Утомительно-нудная это работа - готовить колосья пшеницы к гибридизации, но он все вынесет, все выдержит. Жестокая война продолжалась, и никто бы не смог сказать, когда она закончится. Гитлеровцев теснили на всех направлениях - от Азовского до Баренцева моря, - но они цеплялись за города, высоты и побережья рек, как клещи-кровососы, въевшиеся в теплое, живое тело. Война с фашистами продолжалась, и Родине был нужен хлеб.

Глаза у Егора слезились от напряжения, побаливали, но он вытирал слезы рукавом выгоревшей на солнце гимнастерки и подшпынивал себя: "Ишь, какой слезливый! Терпи, казак, не поддавайся... Втянулся в такую тонкую работу глаза еще зорче станут".

Механическая работа занимала лишь руки, оставляя мысли свободными. А они часто возвращались к Виктору Васильевичу, агроному. Сколько же времени прошло с тех пор, как они здесь, в Голубой впадине, простились?.. Ровно год. Не может быть!.. Не верилось в это, ведь сколько событий вместилось в один год и столько пережито!.. Ему казалось, что с той поры прошло, по крайней мере, года три-четыре. Он, тогдашний, казался себе, теперешнему, глуповатым, смешным. За барьером весны остались его отрочество и хорошая часть юности. Мужицкие, взрослые, зрелые мысли стали приходить к нему о работе, о хлебе, о людях.

...Было время Егору думать.

Саньку вот опять вспомнил, вздохнул. Дед Миня еще тогда, в марте, съездил в Шахты, провел там несколько дней в поисках Саньки, но и следов его не отыскал. Соседи с улицы, где жил дядя Назар, ничего не знали ни о Саньке, ни о Петьке. И бабка Петькина куда-то пропала. Говорили, отправилась она к родне на хутор. А на какой хутор - никто того не знал. Вернулся дед Миня ни с чем...

А в апреле, едва подсохли дороги, к ним в станицу явился Петька, изможденный, опирающийся на палку, с худой котомочкой за спиной.

– Откуда ты, Петро?
– спросил дед Миня.

– Да оттуда же... Из станицы Красногвардейской, - хмуро ответил Петька. В госпитале лежал...

– Где же тебя ранило? Петька помолчал, подумал.

– Да там же... В Шахтах.

Они все ждали-ждали, вот-вот Петька что-нибудь скажет о Саньке, но он сидел на лавке под грушей, устало нагнув голову, сплевывал сухую слюну под ноги и больше ни слова не вымолвил.

– Что ж ты о Саньке, слова не скажешь?
– упрекнула его бабка Панёта, не выдержав.
– Где же он? Что с ним?

– Я не знаю, - едва слышно произнес Петька.
– Зашмыгав носом, поднял голову. Глаза его были полны слез.
– Мы с ним давно расстались... Еще тогда...

Бабка, купая Петьку в корыте, обратила внимание на шрамы рваных длинных ран на его худой спине.

– Кто тебя так, Петя?
– ужаснулась она.

– Так кто ж... Они ж, подлюги!
– коротко ответил он.

Петька прожил у них несколько дней. На расспросы не отвечал. И только перед уходом рассказал, что произошло с ним и с Санькой.

В начале зимы задумали они перебраться к партизанам. Ходил слух, что в Горном лесу за Шахтами обосновались партизаны. Стали готовиться к уходу. В каменном карьере Накопили целый склад немецких продуктов, оружия и разного барахла. По их мнению, все это могло бы очень пригодиться партизанам.

Как они добывали трофеи? Катались, например, на коньках по улицам и высматривали, куда и что везли фрицы в автомашинах. Высмотрят, что им надо, и цепляются крючками из проволоки за борт последней автомашины. Жали за ней на полной скорости. За свистовским мостом по дороге на Новошахтинск забирались в кузов и выбрасывали на обочину в снег продукты, лекарства, оружие, в общем, самое нужное и ценное. Портили то, что было не под силу выбросить из кузова. Потом выпрыгивали из машины и собирали трофеи.