Чтение онлайн

— Может, и нет, но работала в массажной точке, а та — крыша, под которой они капусту отмывают.

Если так, прикинул Док, значит, Мики Волкманн и Золотой Клык не так уж и не взаимосвязаны.

Блядство, чувак…

— Что б ни делал, — говорил меж тем Джейсон, может — скорее самому себе, — держись от Клыка подальше. Если только чуть заподозрят, что ты встал между ними и их деньгами, лучше сразу иди ищи, чем ещё заняться. И если получится — как можно дальше.

Док снова оставил Джейсона Вельвиту по-прежнему на Закате, перед рынком «Сан-Фэкс», и поплёлся обратно под горку, размышляя: «Поглядим-ка — это шхуна, которая контрабандой завозит товар. Это сомнительная холдинговая компания. А теперь ещё — и героиновый картель из Юго-Восточной Азии. Может, Мики на него завязан. Ух, чувак, этот Золотой Клык — тут, что называется, каждому своё».

Мимо проезжали машины с опущенными окнами, изнутри слышались тамбурины, отбивавшие ритм всему, что было по радио. В кофейнях на углах играли музыкальные автоматы, во двориках жилых домов — акустические гитары и губные гармошки. По всему участку этого ночного склона звучала музыка. Медленно — где-то впереди — Док осознал саксофон и могучую ударную секцию. Что-то Антонио Карлоса Жобина, оказалось — из бразильского бара под названием «О Cangaceiro» [46] .

Кто-то как раз взял соло на тенор-саксе, и Док по наитию решил сунуть туда голову, а внутри танцевала, курила, пила и пихалась внушительная толпешка, равно как и почтительно слушала ансамбль, в чьём составе Док, не слишком-то и удивившись, опознал Дика Харлингена. Перемена в сравнении с той угрюмой тенью, которую Док в последний раз видел в Топанге, была поразительна. Дик стоял, изогнув верхнюю часть корпуса внимательной дугой над своим инструментом, весь в поту, пальцы бегали, сам где-то далеко. Он играл «Desafinado» [47] .

Когда отделение закончилось, к пианино подошла примечательная хипповая цыпа, причёска короткая и туго завитая, в комплект одежды входит Маленькое Чёрное Платье 1950-х и увлекательно высокие «стилеты». Вообще-то Док присмотрелся, и может, она, в конце концов, и не была на самом деле хипповой цыпой. Она устроилась за пианино так, как игрок может присаживаться к многообещающему покерному столу, туда-сюда пробежала пальцами пару гамм в ля-миноре и без дальнейших предисловий запела салонную классику Роджерза и Харта «Мне никогда бы не пришло на ум». Док, хоть и не великий почитатель слезливого материала — хорошо известно, что он украдкой перемещался в ближайший туалет, если подозревал, что могут исполнить песню о неразделённой любви, — сидел, вместе с тем, как громом поражённый и постепенно растекался, подобно «Джелл-О». Может, всё дело в голосе этой молодой женщины, в её спокойной вере в материал — но как ни верти, к следующим восьми тактам Док знал, что никак уже не сможет не принимать слова песни близко к сердцу. В кармане он нащупал тёмные очки и нацепил их. После продолжительного проигрыша и повтора припева Док импульсивно повернулся — за его плечом стоял Дик Харлинген, будто попугай в мультике, тоже в очках, и кивал.

— Стихи до селезёнки пробивают, чувак. Типа, ты выбор за выбором делаешь, да? и точно знаешь, что всё делаешь правильно для всех, а потом всё всплывает брюхом вверх, и понимаешь, что неправильнее там просто было некуда.

Стильная шантёзка перешла к «Одни мы вместе» Дица и Шварца, и Док принёс им с Диком по кашасе с пивной запивкой.

— Я не прошу тебя выдавать никаких секретов. Но мне кажется, я разок видел тебя по ящику на митинге за Никсона?

— И спросить хочешь, действительно ли я из тех горластых правых психов?

— Вроде того.

— Я хотел развязаться подчистую, вот и подумал: надо сделать что-нибудь для своей страны. Как бы ни глупо звучало. А те одни мне такое предложили. Вроде нетрудно. На самом же деле им нужен был контроль членства — чтоб мы всегда считали себя недостаточно патриотичными. Права моя страна или нет, но Вьетнам же происходит? это ж безумие, блядь. Вот, к примеру, твоя мамочка на герыче сидит.

— Моя, э-э…

— Ты б разве ничего на это не сказал, по крайней мере?

— Погоди, значит, США — это как, типа, чья-нибудь мамочка, говоришь… и она не может слезть с… чего именно?

— С посылки пацанов подыхать в джунглях без всякой на то причины. С чего-то неправильного и самоубийственного, а остановить это мы не можем.

— И «бдюки» не захотели на это вестись.

— Мне так и не удалось поднять тему. Да и поздно уже было. Я увидел, что это. Увидел, что натворил.

Док предложил добавить. Они сидели и слушали остаток отделения девушки-которая-не-была-хипповой-цыпой.

— Недурное соло ты там выдал, — сказал Док.

Дик пожал плечами.

— Для заёмной дудки сгодится.

— Ты по-прежнему в Топанге?

— Без вариантов.

Подождал, пока Док что-нибудь скажет, оказалось:

— Облом.

— Вот скажи мне. Я ниже поклонницы на побегушках, принеси травы, открой пива, следи, чтоб в той здоровой пуншевой чаше в гостиной только аквамариновые желейные были. Но вот я опять ною.

— У меня и впрямь такое чувство, — прощупал почву Док, — что ты бы предпочёл быть где-то в другом месте?

— Там, где я был, было б мило, — голос слегка осёкся ближе к концу — Док надеялся, это способны расслышать лишь частные сыскари с привычкой упиваться сантиментами. Музыканты снова просочились на эстраду, и не успел Док глазом моргнуть, Дик с головой погрузился в мозголомную аранжировку «Samba do Avião» [48] , словно только этим ему и требовалось отгородиться от того, как именно, по его мнению, он проебал свою жизнь.

В итоге Док задержался там до закрытия и посмотрел, как Дик загружается в свою зловещую деревяшку «меркурий», который в ту ночь гонялся за Доком по каньону. Потом спустился в «Аризонские Пальмы» и взял «Всенощный особый», а потом сидел до зари, читал газету и пережидал утренний час пик у окна с видом сверху на смогосвет, где потоки машин свелись к ручьям бликов отделки, что призрачно поблёскивали вдоль ближайших бульваров и вскорости пропадали в бурой яркой дали. Не столько к Дику то и дело подкручивал он педали, сколько к Наде, которая верила — бездоказательно, — что муж её не умер, и к Аметист, которой полагаются далеко не одни выцветшие «полароиды», когда придёт пора её детской тоски.

На пороге работы Дока поджидала открытка с какого-то острова в Тихом океане, о котором он раньше не слышал, в названии куча гласных. Марка погашена на французском, стоят инициалы местного почтмейстера — вместе с надписью «courrier par lance-coco», что, насколько он смог разобрать по «Petit Larousse», [49] должно означать нечто вроде доставки почты катапультой с использованием кокосовой скорлупы, может, для того, чтобы преодолеть какой-нибудь неприступный риф. Текст на открытке подписан не был, но Док знал, она — от Шасты.

«Видел бы ты эти волны. Ещё одно такое место, в котором тебе велит быть голос откуда-то. Помнишь тот день с уиджей? Скучаю по тем дням и по тебе. Хорошо бы многое было иначе… Так ничего не должно было быть, Док, мне так жаль».

Может, и впрямь жаль, а с другой стороны, может, и нет. А что это там про уиджу? Док заковылял по городской свалке своей памяти. Ох… ох, ну конечно, смутно… то было в один тот длительный период без дури, ни у кого ничего не было, все в отчаяньи и страдали от провалов здравомыслия. Народы вскрывали простудные капсулы и прилежно сортировали тысячи мелких гранул по цвету, веруя, что каждый цвет означает другой алкалоид белладонны: если принять их достаточно большой дозой, можно нагрузиться. Коксовали мускатом, пили коктейли из «визина» и недорогого вина, жрали пакетами семена ипомеи, несмотря на слухи, что семенные компании покрывают их каким-то химикатом, от которого блюёшь. Что угодно.