Чтение онлайн

Наконец, замерцало нижнее зеленооко светофора, но машина так и не тронулась с места, несмотря на усилия шофера — Сергей лишь на секунду переключил внимание не песню, но и этого мгновения хватило, чтобы он не заметил, как предательски заглох двигатель. Пять минут ушло на тщетные попытки разбудить иноземного «рысака», но движок только глухо хрипел, кряхтел, пыхтел, но взрываться приятным гулом больших оборотов совсем не собирался. Такое за трехлетний период общения Сергея с его «стальным другом» случилось впервые. На свою беду дипломированный философ едва разбирался в моторах, особенно иностранных. Теоретически он понимал: проблема либо со свечами, либо с бензонасосом или с бензопроводом, но как определить и исправить дефект — он не знал совершенно. «Наверное, левый бензин залили, гады? Неужели придется здесь куковать до утра? Но почему именно на этом повороте, перед самым интересным и опасным участком пути? Неужели благая судьба хочет оградить меня от неминуемой беды?» — сверлили сознание вопросы и сомнения.

Сергей вышел из авто, закурил… Вокруг ни души — вся ночная жизнь сконцентрировалась там, за поворотом, а здесь… только ветер гуляет среди полусонных домов… Промчалась одинокая «девятка», через минуту пропыхтела солидная «Волга»… И снова тишина светлой июньской ночи… И пустота разочарования на душе…

Внезапно Сергей вспомнил про бабушку, к которой намеревался приехать еще утром воскресенья, приехать, чтобы забрать, конечно, на время, только до похорон, в свою квартиру — вдвоем горе всегда переносить легче, но горе ли это? Когда бы он получил столько беспредельной свободы, если бы родители были живы? Лет через десять, или через двадцать? А теперь столько возможностей, столько путей, и полная финансовая свобода! И море молодых и красивых девчонок, одиноких и мечтающих о сытой обеспеченной жизни, а ему за истекшие почти двое суток попадались какие-то странные особи: красавица Светлана, но, как назло, замужняя; странно-очаровательная и свободная Ариадна, но с непонятным желанием мучать и унижать его и без того тощего внутреннего «мужчину»; наконец, бальзаковского возраста Марина — просто чужая жена и мать двоих чужих детей… Похоже, надо было взять паузу, сделать передышку.

«Ладно, — сказал он, обращаясь к неведомому божеству, — уговорил! Так и быть, на вокзал не поеду, девочку искать не буду, а отправлюсь прямиком к бабуле. Даю слово офицера, но только, пожалуйста, сделай так, чтобы она завелась». Для проформы Сергей открыл капот, подергал за какие-то проводки, зачем-то проверил уровень масла в моторе, а затем снова сел за руль: «Ну, милая, давай, не зли меня!» — и мягко-нежно повернул ключ в замке зажигания… Он даже не удивился, когда мотор как ни в чем не бывало весело зажурчал, будто бы и не было его беспомощного сопения каких-то 10 минут назад…

Сергей сдержал обещание — со «словом офицера» он никогда не шутил, несмотря на то, что в ельцинской России это слово давно уже перестало звучать гордо, — и уже через 40 минут парковал свою «Ауди» перед воротами деревянного, но просторного и недавно капитально отремонтированного дома бабушки Маши.

— Ну, наконец-то, внучок, а я уж так волновалась… Чего ж не позвонил, не приехал раньше? Я же места себе не нахожу, уж хотела на автобусе ехать, да вот решила до завтрема обождать, — встретила Мария Еремеевна своего теперь единственного единокровного наследника. Оказалось, что про трагическую новость ей первыми рассказали соседи, сама-то она телевизор почти и не смотрит, а позвонить ни Сергей, ни полковник Свешников то ли не решились, то ли не додумались, а, скорее, понадеялись друг на друга, не желая брать на себя неприятную миссию.

— Да, некогда было, бабушка! Точнее, так все внезапно случилось, что все из головы вылетело, — оправдывался Сергей.

— Ты чай не запил, внучек, а? — поинтересовалась Мария Еремеевна.

— Нет, что ты, просто был в наряде, устал, потом еще морг… на дачу съездил…

— Как же их так, Сереженька, за что же, а? Ведь зла никому не делали, не желали?

— Бог нередко прибирает самых достойных…

— Да, бывает по-всякому… — и, устремив взгляд куда-то в сторону и вниз, тихо, едва слышно добавила: — Велики грехи наши, и ничто не остается без наказания…

— Бабушка, это ты о чем?

— Да о нас, внучек, о себе… Согрешила я окаянная, а сынок мой расплатился…

— Разве? — удивился Сергей. — И сильно согрешила?

— Достаточно, дорогой мой. Молить теперь буду лишь об одном, чтобы на тебя сей грех не попал. Ты уж береги себя, Сережа. Один ты у меня остался…

— Знаю, бабушка. Постараюсь…

— Постарайся, не лезь, куда не надо, как твой дед… На машине энтой поосторожнее…

— Да я аккуратно езжу, аккуратнее некуда… — успокаивал бабушку Сергей, но в глазах ее продолжало светиться чувство досады, смешанное с виной, казалось, требующее выхода, немедленного облегчения.

И он не ошибся. Мария Еремеевна глубоко вздохнула и произнесла слова, томившиеся у нее в сердце, быть может, не один десяток лет:

— Я должна тебе кое-что рассказать, Сергей. Теперь уже время — ты должен это знать. Но сначала, давай-ка, выпьем с тобой!

— Ты разве пьешь, бабушка? — не переставал удивляться уже слегка заинтригованный юноша — какие сюрпризы его еще ждут в эти «окаянные дни».

— Ой, пью, родненький, да и как не пить-то, когда такое…

Мария Еремеевна достала из холодильника початую, уже ополовиненную бутылку «Распутина», именно того Распутина, который, как любил говаривать Костров-старший, «дважды обезображен на бутылке, один раз вверху, а другой раз — внизу», себе налила неожиданно полную рюмку, ровно столько же и Сергею, молча выпила до дна и начала свой рассказ, который — скажем, забегая вперед, — привел нашего героя в состояние эмоционального шока средней степени тяжести…

Ныне едва дышащая зауральская деревушка Пестово сто лет назад была процветающим, богатым селом со своей ежегодной ярмаркой, на которую в лучшие времена съезжалось до десяти тысяч гостей и торговцев, что раз в пять превышало численность местного населения. Чем только здесь не торговали: медом и воском, чаем и зерном, плугами и лошадьми, заморскими тканями и пряностями, балалайками и гармошками, книгами и всякой мелкой галантереей. Местное население славилось своей рачительностью и трудолюбием — дворы были чисто выметены, скотина ухожена, дома побелены. Местный чернозем нередко баловал удивительными урожаями, сравнимыми с кубанскими или воронежскими, а заливные луга вокруг живописно-извилистых берегов речки Мокрицы считались одними из лучших во всей губернии.

Пестово располагалось как раз на границе лесной и степной зон: глянешь на юг — там открывается безбрежная степь, пойдешь на север — упрешься в смешанный лес, богатый груздями и лесной клубникой, зарослями дикой черемухи, раскинувшимися длинной полосой террас вдоль обрывистого южного берега Мокрицы, ну, и конечно всякой живностью: начиная с зайцев и диких уток и заканчивая оленями, кабанами, волками. Одним словом, к местным жителям вполне справедливо можно было отнести слова известного поэта: «Богаты мы лесом и водью, есть пастбища, есть и поля, а по всему угодью раскиданы тополя. Мы в важные очень не лезем, но все же нам счастье дано: дома у нас крыты железом, у каждого скот и гумно…». Правда, тополей в Пестове, конечно, не было, а вот все остальное, пожалуй, было и даже очень…

Но строительство в конце 19-го века транссибирской железной дороги оказало пестовцам «медвежью услугу»: хотя магистраль прошла всего в 10 километрах южнее села, однако этого было вполне достаточно, чтобы мало-помалу пальма первенства в экономической жизни волости перешла к деревне Мамоново, оказавшейся аккурат у самой дороги. Пестовская молодежь потянулась туда сначала за работой, а потом и за развлечениями, мамоновцы же в свою очередь приезжали за невестами — такие браки теперь стали считаться перспективными. Первая мировая и гражданская войны не добавили пестовцам оптимизма: одни не вернулись с фронта, другие безвозвратно ушли вслед за Колчаком в Сибирь. Окончательно же вытравила остатки былого процветания коллективизация: тех середняков, кто не успел сбежать в близлежащие города на стройки первой пятилетки, отправили на «перевоспитание» за полярный круг, а кулаков и вовсе расстреляли.

И если бы не постоянная подпитка переселенцами с голодного запада, то жизнь в Пестове, скорей всего, угасла бы вовсе. Но приезжали новые люди — в основном из центральной России, хотя были и с Украины, и с Повольжья, — восстанавливали и вселялись в оставленные дома, давая селу шанс на продолжение жизни. Так что к началу сороковых годов в деревне обитали не только старики, которым не давали умереть возмужавшие дети, пристроившиеся в городе, но немалое число людей среднего возраста и молодежи. Всех их власть дружно загнала в совхоз, который мало-помалу стал процветать, возрождая лучшие дореволюционные традиции села. Поэтому неудивительно, что в годы войны из молока пестовских коров делали сгущенку, из мяса свиней и телят варили тушенку для солдат, из шерсти пестовских баранов ткали шинельное сукно, а из шкур молодых коров изготовляли яловые сапоги для комсостава и кожаные куртки для летчиков.