Воин аквилы
Шрифт:
– Эээ нет, Владиус, это сейчас ты меня искушаешь на то, чтобы окончательно принятое мной решение осуществить посредством силы приказания. Но зачем противиться столь искреннему и благому повелению и при этом взращивать обиду. Да и взгляд мой сейчас, к твоему сведению, преисполнен не тревогою по причине возможной утраты семейной реликвии, а наоборот, полон сожаления от того, что эта драгоценность по-прежнему находится в моей руке. Так каким же будет твоё окончательно решение, Владиус?! А?!
– А вот таким, преторианец. Надеюсь, решением что ни на есть самым верным! – твёрдо и решительно ответил молодой декан и лёгким движением побледневшей руки забрал с протянутой гвардейцем ладони перстень. Забрал, с любопытством непродолжительно покрутил его и, переведя торжествующий взгляд с драгоценности на заметно повеселевшего преторианца, с улыбкой спокойно добавил: – Я благодарю тебя, имперский гвардеец Тиберий, за предоставленный дар, который я обещаю сберечь в целостном великолепии до того самого момента, когда судьба потребует сей перстень явить тебе обратно. Что же, такова воля богов, и противиться ей вместе со своею неуступчивостью, попутно обижая тебя, спасённый гвардеец, я не хочу. Наоборот, знай же, Тиберий: для меня это огромная честь!
– Ох, Владиус, а какая это многогранная и всеобъемлющая честь для меня. Вот так уважил! О боги, Владиус, у тебя прямиком из плеча по доспехам кровь струится. Да ты, оказывается, ранен. А я ведь, видя застывшие на левой ладони твоей алые сгустки, всё не придавал этому значения, думая, что они от врага остались. Эх, что же ты всё молчал, геройская ты душа. Молчал и терпел со стрелою в плече. Тебя, Владиус, срочно необходимо в крепость Лугувалиум к их местному капсарию доставить, ты уже столько крови потерял. Да вот знать бы только, кто на поле брани в итоге победил. Что-то там вдалеке у дороги и не слышно никого и ничего боле. Ладно, вот что, молодой воитель: ты оставайся здесь, а я сейчас пойду и аккуратно постараюсь всё разведать там, впереди, и кого-нибудь из выживших соратников в это наше место привести.
– Нет, погоди, Тиберий! Это слишком опасно. А что если из всех римлян только мы вдвоём и остались в живых? Так что погоди. Я себя чувствую по-прежнему боевито, так что всё хорошо, ты, главное, успокойся и аккуратно посмотри сейчас, глубоко ли вошла в тело моё стрела. Если же нет, то её необходимо будет вытащить. Уяснил?! – поворачиваясь и одновременно корчась от боли, с трудом выдавил Владиус.
– Уяснил, что тут неясного. Ты, главное, не вздумай умирать, слышишь! Береги силы. Так, вижу наконечник. Он неглубоко засел благодаря прочным доспехам. Вот сейчас будет очень больно, так что терпи, воин. Терпи! – в ответ быстро проговорил восбуждённый ответственным действом гвардеец и, окровавленными пальцами надёжно схватившись за металлическое основание стрелы, моментально выдернул его из израненной плоти.
Владиус не издал ни одного овеянного живой осязаемостью звука, а напротив, в момент разлетающейся по всему телу нестерпимой резкой боли тихонечко закрыл глаза и тотчас ощутил нахлынувшее в плотности мрака приятное веяние умиротворённости и тишины. Веяние, которое, однако, сквозь призму неподвластного сущему сознанию временного промежутка стало постепенно наполняться сначала вспышками памятных бликов произошедших ранее событий, а затем и неумолимо пробивающихся через плотную гамму безмятежности живых и, что самое главное, хорошо знакомых звуков. Звуков непрерывающихся, а наоборот, с каждым разом всё более усиливающихся аккурат до того самого момента, когда, с волевым усилием пробив последний плотный и тёмный сгусток мысленной отдалённости, глаза молодого декана наконец-таки смогли узреть представший в яркой благодати свет. И да, если глаза смогли узреть столь ослепительный свет, то вот слух молодого римлянина буквально тут же изловчился услышать напротив, ещё и несмотря на отвлекающую головную боль и боль в плече, достаточно ясный тот самый раздававшийся чуть ранее в небытии звучный окрик. Совсем не чуждый окрик, а являющийся что ни на есть по природе своей хорошо знакомым в радостных голосовых тонах эхом отобразившийся:
– Милостивый Эскулап! И не лишённые великодушия Юпитер и Минерва! Благодарю вас, что сжалились над наихрабрейшим из сынов своих. Владиус, друг мой первый и самый дорогой! Но наконец-то ты очнулся. Живой! Ах, напугал-то ведь как. Я уже несколько дней подряд от тебя не отхожу. Вот рядышком с тобой всё сидел, молился богам и верил, что ты выкарабкаешься из лап неуёмного Плутона. Эх, как я же рад тебя видеть, друг мой!
Тихонечко облизав пересохшие от жажды губы, декан, не двигаясь, с прищуренным взором внимательно взглянул на застывший поблизости в искреннем восторге дружеский лик и, с придыханием выждав паузу, произнёс:
– И я рад тебя видеть, Максиан! Рад видеть и осознавать то, что и ты живой! Эх, сейчас бы испить хоть чуточку ободряющей горной воды. Жажда так давит, что сил нет терпеть. Ох! Максиан, а где мы сейчас?!
– Прости, Владиус, но тебе до поры строжайше велено воды не давать. Так что терпи, воитель. А вот что касаемо того, где мы сейчас… Мы в сущий момент, друг мой, в крепости Лугувалиум. А если быть точнее, то находимся в местном валентудинарии, где тебя медикус каструм благодаря своему немалому опыту и мастерству смог спасти. Он поведал мне, что ты много крови потерял, прежде чем тебя доставили к нему на лечение. Но всё равно доставили вовремя, слава богам. Да и стрела, бывшая главным очагом твоей раны, Владиус, к счастью, оказалась обычной, не содержащей ни капли ядовитых примесей. К счастью! Хотя я слышал от бывалых соратников, успевших повоевать в разных уголках нашей необъятной империи, что немало варварских вражеских племён с особой умелостью знают толковое применение своим местным ядам. Но ничего, главное, что нас обоих не убили. Меня также, как и тебя, ранили, правда, в голову. Помню, как крепко ударили вражеским остриём не то меча, не то топора. Слава Юпитеру, шлем оказался на редкость прочным. Сам переломился, но голове моей, словно ореху, не дал расколоться. Так что, конечно, рана получилась хоть и болезненная, но главное, не смертельная. Ха-ха! Хотя медикус каструм меня и предупредил, что ещё одно подобное ранение головы, и всё. Если уж мне и удосужится вновь выжить, то из армии тогда точно спишут, что для меня, Владиус, не иначе как будет подобно смерти.
– Но-но-но, раньше времени-то, я думаю, не стоит, Максиан, так безутешно драматизировать. Слышишь меня, ни к чему это пока. Лишь боги обо всём ведают, и не нужно их заранее гневить, пытаясь усмотреть или же хоть как-то предсказать своё будущее. Ты же сам сказал, что главное сейчас – это то, что нам обоим посчастливилось выжить. Так давай же вместе радоваться этому единому чувству, мой друг, и не теребить судьбоносные нити. Именно что радоваться, потому как я твёрдо уверен, что многим из нашего отряда сей жизненный порыв прочувствовать, увы, уж больше не удастся никогда. Да, а что там с остальными воинами?! Каковы потери?
– В этом ты прав, Владиус, как и во всех остальных своих утверждениях. Нужно и впрямь с единым радостным дружеским осознанием наслаждаться исходящим жизненным моментом, а не теребить попусту судьбоносные нити. Ведь в другой раз такого сладостного момента для нас обоих может больше и не быть. Да, прав как никогда. Что потери?! Потери немалые. Из нашей колонны уцелело только половина воинов, причём каждый второй из них оказался в той или иной степени ранен. Что же касаемо того самого отряда, на зов которого мы откликнулись, то там уцелевших израненных соратников набралось едва ли на четверть от их первоначального состава. Многие наши соотечественники сложили головы. Правда, и варварских жизней наскребли с достатком. Сам-то я, конечно, по причине раннего ранения всех масштабов боя и общее число павших воинов не знаю. Запомнился же мне лишь только один момент. Тот самый момент, когда в болезненную явь моего ранения, перед тем как я потерял сознание, меня собой прикрыл, встав на пути решивших добить свою жертву варваров, наш следопыт Алвиан. Прикрыл, пожертвовав собой. Мир его бесстрашному духу и изрубленному телу, а также всем остальным павшим там сынам великого Рима. Возможно, ты сейчас задашься вопросом, друг мой: откуда я столько могу знать?! А всё просто: о мрачных подробностях прошедшей битвы мне после, когда я уже здесь, в Лугувалиуме, в себя пришёл, поведал как находящийся рядом со мной долгое время один из выживших солдат нашего отряда, так и благополучно добравшийся до крепости, а затем и с подкреплением вернувшийся обратно верный соратник Северин. Да, так и поведали они мне обо всём произошедшем и ещё попутно о том, что, по слухам, якобы в том самом отряде, который громкими звуками корну зазывал на помощь, находился какой-то столичный не то военачальник-преторианец, не то видный сенатор. Не знаю, Владиус, может, это всё и неправда, но скажу тебе честно, как бы то ни было, но лечат всех нас, принявших участие в том бою, здесь точно как богов.
– Вот как?! Это что же получается, то был не сон? – тихонько уже от себя пробубнил молодой декан и, с усилием приподняв голову, заметил на мизинце левой руки поблескивающий серебряным свечением перстень.
В свою очередь, декурион, не совсем ясно понимая произнесённый Владиусом возглас, растерянно покрутил головой и, набрав в лёгкие как можно больше воздуха, громко воскликнул:
– Какой сон, друг мой, ты что, бредишь? Ни о каком сне не может быть и речи. Всё было наяву, опять же благодаря рассказам воинов нашего отрядая хорошенечко узнал ещё и о том, что ты проявил себя в бою настоящим и что ни на есть дельным командиром. Командиром, который умело и рационально распорядился в сложившейся ситуации, отправив в крепость отряд во главе с Северином и с оставшимися всадниками чуть погодя с бесстрашием ударив по заклятому врагу, тем самым спася многим римлянам жизнь. И в том числе жизнь своего первого лучшего друга. Молодец во всех смыслах!
– Мне, конечно, приятна твоя искренняя похвала, Максиан, но, друг мой, а разве моё решение могло бы быть иным?! Разве я мог тебя и остальных соратников моих так просто там бросить? Уверен, ты бы принял, окажись на моём месте, схожее решение. И не благодари меня ты так рьяно. Сам-то вон уже, верно, забыл, как своим же благим и нравственным поступком этот самый выбор мне и предоставил. Так что кто кого из нас первоначально благодарить должен, это ещё вопрос! Знай же главное, Максиан: именно порыв твоего сердца, являющегося отнюдь неотражением безликого сорняка, а наоборот, преисполненного предтечей моей будущей воинственной уверенности, я никогда не забуду. Никогда!