Чтение онлайн

или, наконец, те, которые им были взяты с собою, предварительно обсоюзить кожей. Но

всего этого мы не сделали. А между тем нашего путешественника ожидали впереди

«страшенный холодище» днем и ночью, необыкновенное разлитие рек, борьба «не на

жизнь, а на смерть» с препятствиями, полное отсутствие еды в дороге, кроме «утячей

похлебки», а затем – глубокая грязь, в которой он «не ехал, а полоскался», и далее – жара,

пыль и удушливый дым от громадных лесных пожаров. Легочный процесс тогда еще не

особенно сильно давал себя знать. Привыкший к простому образу жизни, умевший

удовлетворяться лишь самым малым и не жаловавшийся ни на что, Антон Чехов бодро

продолжал свой путь.

В его отсутствие судьба забросила меня в город Алексин Тульской губернии,

расположенный на высоком берегу Оки. Это был тогда жалкий городишко, только в 700

жителей, но отличавшийся великолепным климатом. Окрестности его были

очаровательны. Вид с кручи, с того места, где находится собор, вниз на Оку, на

протянувшийся через нее, как кружево, железнодорожный мост, {225} на поселок со

станцией на том берегу, а главное, на большую дорогу, обсаженную березами, и рядом с

ней на железнодорожное полотно, в особенности когда шел поезд, – не поддается

описанию. По ту сторону у самой станции, на лужку, некто Ковригин выстроил три дачки.

Из одной дачи был виден весь железнодорожный мост и круто поднимавшийся

противоположный берег Оки. Я и не воображал тогда, что эта дачка сыграет в нашей

жизни роль.

8 декабря со скорым поездом в пять часов вечера Антон Чехов возвратился в Москву.

Еще из Одессы он дал мне в Алексин телеграмму, чтобы я встретил его именно в Москве

вместе со всеми родными. Так как мы поджидали его к десятому, а он приехал на три дня

раньше, то пришлось спешить, и мы с матерью, которая в это время гостила у меня в

Алексине, решили выехать к нему навстречу в Тулу, так как добраться до Москвы раньше

его мы все равно не успели бы. Когда мы подъехали к Туле, скорый поезд, на котором ехал

Антон, уже прибыл с юга, и брат обедал на вокзале в обществе мичмана Глинки,

возвращавшегося с Дальнего Востока в Петербург, и какого-то странного с виду человека-

инородца, с плоским широким лицом и с узенькими косыми глазками. Это был главный

священник острова Сахалина, иеромонах Ираклий, бурят, приехавший вместе с Чеховым и

Глинкой в Россию и бывший в штатском костюме нелепого сахалинского покроя. Антон

Павлович и Глинка привезли с собою из Индии по комнатному зверьку мангусу103, и, когда

они обедали, эти мангусы становились на задние лапки и заглядывали к ним в тарелки.

Этот сахалинский иеромонах с плоской, как доска, физиономией и без малейшей

растительности на лице и эти мангусы казались настолько диковинными, что вокруг

обедавших собралась целая толпа и смотрела на них разинув рты. {226}

Письмо Мих. П. Чехова к А. П. Чехову из Святых Гор Харьковской

губернии на Сахалин, на английском языке104.

Публикуется впервые. Архив С. М. Чехова. {227}

Сахалин. Александровск. Порт. Акварель С. С. Чехова, 1958.

Дом-музей А. П. Чехова в Ялте.

– Это индеец?– слышались вопросы. – А это обезьяны?

После трогательного свидания с писателем я и мать сели с ним в один и тот же вагон,

и все пятеро покатили в Москву. Оказалось, что, кроме мангуса, брат Антон вез с собой в

клетке еще и мангуса-самку, очень дикое и злобное существо, превратившееся вскоре в

пальмовую кошку, так как продавший ее ему на Цейлоне индус попросту надул его и

продал ее тоже за мангуса.

В Москву мы приехали уже при огнях, и не успел наш поезд подойти к вокзалу, как в

вагон ворвалась дама с криками: «Где сын? Где сын?» – и бросилась обнимать Глинку. Это

была его мать, баронесса Икскуль, выехавшая к нему навстречу из Петербурга.

С вокзала поехали домой на Малую Дмитровку, в {228} дом Фирганга: брат Антон с

матерью впереди, а я с «индейцем» позади. Почтенный бурят остановился у нас. По

приезде спустили мангуса с веревочки, чтобы дать ему отдохнуть с дороги, и отворили

дверцу клетки пальмовой кошки. Она тотчас же выскочила из нее и забилась глубоко под

библиотечный шкаф, из-под которого вылезала потом очень редко, да и то большею

частью только по ночам, чтобы есть. Мангус с первых же минут почувствовал себя в

Москве как дома. Он сразу вообразил себя хозяином, и не было никакой возможности

унять его любопытство. Он то и дело вставал на задние лапки и совал свою острую

мордочку положительно повсюду, в каждую щелочку, в каждое отверстие. Ничего не

ускользало от его внимания. Он выскребывал грязь из узеньких щелочек в паркете,

отдирал обои и смотрел, нет ли там клопов, прыгал на колени и совал нос в стаканы с

чаем, перелистывал книги и залезал лапкой в чернильницу. Раза два или три он

поднимался на задние лапки и заглядывал в горящую лампу сверху. Когда он оставался в

комнате один, то начинал тосковать, и когда к нему возвращались, он искренне радовался,

как собака. К сожалению, сожительство с ним в тесной квартире, да еще зимой, и в

особенности с пальмовой кошкой, на которую он ожесточенно нападал, оказалось очень

неудобным. В своих экскурсиях за мухами, пауками и вообще из-за необыкновенного

любопытства мангус так много портил вещей, так много рвал одежды, обоев и обуви, а

главное – ставил Антона Павловича в такое подчас неловкое положение перед

посещавшими его знакомыми, что все мы с нетерпением ожидали лета, когда можно будет