Чтение онлайн

как-то странно начинает ходить и тереть себе лоб и глаза. Мы все уже привыкли к его

«дерганьям» во сне, и я понял так, что это его «дернуло» и он выскочил в сад, не успев

еще хорошенько прийти в себя.

– Что, опять, дернуло?– спросил я.

– Нет, – ответил он. – Я видел сейчас страшный сон. Мне приснился черных монах.

Впечатление черного монаха было настолько сильное, что брат Антон еще долго не

мог успокоиться и долго потом говорил о монахе, пока, наконец, не написал о нем свой

известный рассказ. Мне до сих пор непонятно и странно только одно: почему в письме к

Суворину от 25 января 1894 года (то есть, полгода спустя после описанного случая) сам

Антон Павлович говорит следующее: «Монах же, несущийся через поле, приснился, мне,

и я, проснувшись утром, рассказал о нем Мише». Эпизод этот произошел не утром, а в два

часа дня, после послеобеденного сна. Впрочем, дело было летом, а письмо было написано

зимой, так что не мудрено было и забыть. Да и сущность рассказа брата не в часе.

Шли месяцы, Мелихово менялось с каждым днем. Бывали моменты, когда всего

Антона Павловича положительно охватывала радость, но усилившийся геморрой не давал

ему покоя, мешал ему заниматься, наводил {260} на него хандру и мрачные мысли и делал

его раздражительным из-за пустяков. А тут еще стал донимать его и кашель. В

особенности он беспокоил его по утрам. Прислушиваясь к этому кашлю из столовой, мать,

Евгения Яковлевна, вздыхала и поглядывала на образ.

– Антоша опять пробухал всю ночь, – говорила она с тоской.

Но Антон Павлович даже и вида не подавал, что ему плохо. Он боялся нас смутить, а

может быть, и сам не подозревал опасности или же старался себя обмануть. Во всяком

случае, он писал Суворину, что будет пить хину и принимать любые порошки, но

выслушать себя какому-нибудь врачу не позволит. Я сам однажды видел мокроту писателя,

окрашенную кровью. Когда я спросил у него, что с ним, то он смутился, испугался своей

оплошности, быстро смыл мокроту и сказал:

– Это так, пустяки... Не надо говорить Маше и матери.

Ко всему этому присоединилась еще мучительная боль в левом виске, от которой

происходило надоедливое мелькание в глазу (скотома). Но все эти болезни овладевали им

приступами. Пройдут – и нет. И снова наш Антон Павлович весел, работает – и о болезнях

нет и помина.

Положение Мелихова на большой дороге из Лопасни в Каширу повлекло за собой то,

что к Антону Павловичу стали заезжать многие местные земцы и землевладельцы, были

ли они знакомы с ним или нет. Летом же 1893 года было в Мелихове особенно

многолюдно. Дом был битком набит приезжими. Спали на диванах и по нескольку человек

во всех комнатах; ночевали даже в сенях. Писатели, девицы – почитательницы таланта,

земские деятели, местные врачи, какие-то дальние родственники с сынишками – все эти

люди, как в калейдоскопе, проходили сквозь Мелихово чередой. Антон Пав-{261}лович

при этом был центром, вокруг которого сосредоточивалось внимание всех: его искали,

интервьюировали, каждое его слово ловилось на лету. Но приезжали и люди, плохо

понимавшие, что такое деликатность: вваливались охотники с собаками, желавшие

поохотиться в чеховских лесах; одна девица, с головою, как определил Антон Павлович,

«похожей на ручку от контрабаса», с которой ни он сам, ни его семья не имели ровно

ничего общего, приезжала в Мелихово, беззастенчиво занимала целую комнату и жила

целыми неделями. Когда кто-нибудь из домашних деликатно замечал ей, что пора, мол,

понять, в чем дело, то она немедленно отвечала:

– Я в гостях у Антона Павловича, а не у вас.

Очень часто приезжал сосед, который донимал своим враньем и ни одной фразы не

начинал без того, чтобы не оговориться заранее:

– Хотите – верьте, хотите – нет...

И так далее.

Около этого же времени посетил Антона Павловича в Мелихове и публицист М. О.

Меньшиков. Тогда он был главным персонажем в газете «Неделя», в книжках которой

помещал свои статьи. Публика зачитывалась его статьями о возможности счастья на земле.

Находясь под очевидным влиянием философии Л. Н. Толстого, Меньшиков призывал к

земле, к труду, к слиянию с природой. Нам было известно, что Меньшиков – бывший

морской офицер, и вдруг к нам приехал в полном смысле человек в футляре: штатский, в

больших калошах, в теплом ватном пальто с приподнятым воротником и с громадным

дождевым зонтиком, несмотря на сухую летнюю погоду. С розовыми, пухлыми щеками и с

жиденькой русой бородкой, он походил скорее на дьячка или начетчика, чем на

литератора. Он не показался нам таким интересным, как, бывало, его статьи в книжках

{262} «Недели», и, сказать по правде, в Мелихове вздохнули с облегчением, когда он

уехал. Позднее, кажется в 1901 году, когда я жил в Петербурге, Меньшиков неожиданно

явился ко мне и молча просидел весь вечер. Я не знал, о чем с ним говорить. И вдруг

выяснилась цель его прихода ко мне. Он очень прозрачно намекнул мне, что хотел бы

сотрудничать в «Новом времени» и что я мог бы ему оказать в этом протекцию, так как он

знает, что А. С. Суворин близок с нашей семьей. Я не обещал ему, но, вероятно,

Меньшиков нашел другие возможности проникнуть в «Новое время», так как вскоре же в

этой газете стали появляться его «Письма к ближним», которые были очень далеки от его

прежних писаний в «Неделе». Затем он сделался одним из главных сотрудников «Нового

времени», где к нему относились очень благожелательно и, как я слышал, хорошо

оплачивали его труд.

Но вернусь обратно в Мелихово.