Чтение онлайн

Эстонцы-артельщики были людьми экономными и рачительными. Кроме трактора, в хозяйстве держали две лошади, и такое положение вещей оправдывали следующим расчетом: не будь трактора, лошадей бы потребовалось двенадцать. При этом годовое содержание лошади обходится в 400 рублей, а содержание лошадей, заменяющих трактор, обошлось бы в сумму около 5 тысяч рублей. В то же время трактор с запасными частями, горючим и смазочным материалом стоил 1156 рублей.

На начало 1928 года артель имела закрепленного в инвентаре собственного капитала 11 тысяч рублей. Кроме того, еще 4 тысячи рублей лежали на текущем счету на «черный день».

«Хозяйство артели представляет собой маленький заводской комбинат, – говорилось в „Ленинградской правде“. – Две маленьких турбинки вертят мельничные жернова и „собственной товарища Григорьева конструкции“ перловый постав. Они дают энергию в кузницу, в механическую мастерскую, в водокачку (проведена канализация) и освещают электрическим светом не только помещения и улицы колхоза, но и соседнюю деревушку и сельскую школу».

Вообще, в артели прилагали много усилий к тому, чтобы перевести ручной труд на механизированный. Как подчеркивал корреспондент «Ленинградской правды»: «Сейчас артельщики заняты устройством большой тракторной телеги и мечтают о сконструировании такого тракторного агрегата, который обработал бы зерновую культуру на поле от жатвы до молотьбы и до сортировки зерна включительно».

Местные крестьяне с большим уважением относились к артели эстонских политэмигрантов, шли сюда со всякими своими нуждами. Одним словом, артель имени Вальтера Клейна стала одним из очагов цивилизации в Кингисеппском районе, на который равнялись крестьяне окрестных сел и деревень. «Люди с железными мускулами и любовью к машине, – резюмировал корреспондент „Ленинградской правды“, – под кузнечный перезвон и рокот мотора обновляют тощие, с осокой, поля, питают их живительными соками и заряжают своей энергией окружающие деревни».

Бывая в Прибалтике или Финляндии, сразу же обращаешь внимание на то, как популярно там ведение хуторского хозяйства. При этом традиционно считается, что российскому крестьянству такая форма жизни и быта не свойственна. Тем не менее, исторические факты говорят об обратном, и пример Петербургской, а затем Ленинградской губернии и области весьма показателен.

Как известно, выход крестьян из сельской общины на хутора и отруба был провозглашен одним из направлений аграрной реформы, начатой премьер-министром П.А. Столыпиным в 1906 году. Хотя, если углубиться в историю, то первые попытки устройства «крестьянских хуторов» предпринимались еще в конце XVIII века в Московской губернии.

Своей главной задачей Столыпин считал создание мелких личных хозяйств как фундамента государства. Он прямо говорил в Государственной думе, что «для переустройства нашего царства нужен крепкий личный собственник». Основными рычагами проведения реформы стали работы по землеустройству, деятельность Крестьянского поземельного банка и переселенческая политика правительства.

Считается, что после смерти Столыпина в 1911 года все его начинания намеренно «забыли», а сразу после революции был взят курс исключительно на создание коллективных хозяйств. Ни первое, ни второе утверждения в корне не верны.

Несмотря на гибель премьера-реформатора в 1911 году, аграрную реформу продолжили его последователи. Одним из них был русский и датский государственный деятель Андрей Андреевич (Карл Андреас) Кофод. С ноября 1905 года он занимал должность чиновника особых поручений при главноуправляющем землеустройством и земледелием, в этом качестве с 1906 года принимал участие в подготовке, пропаганде и проведении столыпинской аграрной реформы.

Брошюру Кофода «Хуторское расселение» (1907 г.), в которой в популярной форме излагались аграрные проекты правительства, издали полумиллионным тиражом и широко распространили по всей стране. Земельное ведомство использовало ее как пособие для землеустроителей на местах. Одним из первых в России А.А. Кофода наградили знаком отличия за труды по землеустройству.

Признанием значения столыпинской аграрной реформы являются ее высокие оценки крупными зарубежными специалистами того времени. К примеру, немецкие специалисты, побывавшие в России в 1912–1913 годах, сходились во мнении, что в случае продолжения землеустроительной реформы еще в течение десяти – двадцати лет Россия превратилась бы в сильнейшее государство в Европе. Однако еще более поразительное признание сделал Кофоду один старый большевик уже через несколько лет после революции: «Вот, если бы Вам, Андрей Андреевич, удалось продолжить свою работу еще лет на восемь – десять, то наше дело не вышло бы, никакой революции не было бы»…

Фактически аграрная реформа, начатая Столыпиным, продолжалась на протяжении всех 1920-х годов, вплоть до 1929 года, когда власти взяли курс на сплошную коллективизацию. Кстати, упомянутый выше А.А. Кофод с середины 1920-х годов снова трудился в России – теперь уже как атташе датского посольства по сельскому хозяйству. Его деятельность оказалась востребованной. Кофод продолжал вести свою линию, консультируя Чаянова и других крестьянских экономистов, занимался академической работой по теме землеустройства.

Осмотр премьер-министром П.А. Столыпиным хуторских хозяйств (в Подмосковье), август 1910 года. Фото из Государственного исторического музея (Москва)

Начало 1920-х годов подарило крестьянству реальную надежду на лучшее будущее. После кровопролитной и опустошительной Гражданской войны власти объявили НЭП, знаменовавший возвращение к рыночным отношениям в деревне. Как известно, он начался с замены продразверстки продналогом. Разрешалась частная торговля, заменившая натуральный обмен. В сфере производства промышленных товаров допускалось частное предпринимательство, в связи с чем была проведена денационализация мелких и части средних предприятий. Разрешалась аренда земли и наем рабочей силы.

Как отмечают исследователи, особое значение имел Земельный кодекс РСФСР, принятый в 1922 году. Одной из его составных частей был Закон РСФСР о трудовом землепользовании, в котором крестьяне увидели гарантию стабильности их хозяйственной деятельности. Именно тогда в Ленинградской губернии начался массовый выход из общин на индивидуальные отруба и хутора.

Вот лишь несколько цифр. До революции на территории Петербургской губернии насчитывалось более 40 тысяч хуторов и отрубов, а уже в 1924 году в Ленинградской губернии их насчитывалось почти 50 тысяч. Так, в 1922 году из общин вышло 3700 хозяйств, в 1923 году – 3800, в 1924 году (по неполным данным) – 2127.

Краевед Юрий Иосифович Петров, который уже давно занимается изучением хозяйственной жизни нашего региона в первой половине ХХ века, считает, что тогда, в 1920-х годах, российское крестьянство имело все шансы стать по-настоящему зажиточными. Увы, реализовать этот шанс было не суждено…

Об истории хуторских хозяйств 1920-х годов Юрий Петров рассказывает на примере деревни Волгово нынешнего Волосовского района. В 1924 году при разделе земель сельского общества деревни Волгово были выделены отрубные и хуторские участки. Одним из тех, кто переехал из деревни на хутор, стал Николай Иванович Яшкин, потомки его и сегодня живут в Волгово. Он основал хутор в трех километрах от родной деревни, здесь жил и занимался хозяйством. Трудились только члены семьи – наемных работников не брали. Хутор насчитывал шесть десятин земли (десятина – чуть больше гектара).