Чтение онлайн

— Заблудился, лапуль?

— Простите, но я вынужден сопроводить всех в участок.

Сара подплывает к парню, накручивая рыжую прядь на палец.

— Неужели я совершила преступление, офицер? — ведьма обвивает руками шею полицейского.

Я вскакиваю так быстро, что сбиваю вазу с тумбочки. Однако Рон хватает меня под руки.

Вырываюсь я недолго. Изумленный, понимаю, что Сара убивать гостя не собирается, но с ним происходит нечто странное. Пустой взгляд абсолютно белых глаз. Полицейский ничком падает перед ведьмой и по щенячьи скулит.

— Ты забудешь, что видел, сохранив в памяти одно. Дом пуст. Его хозяйка живет в другом городе. Иногда приезжает проведать семью. Все понял? Проваливай!

Парень жадно лобызает изящные пальцы, после чего скрывается, тихо прикрыв за собой дверь. Ведьма хватается за медальон и что-то шепчет.

Живот вдруг скручивает. Кожа жжется. Лопается. Кровоточит. Глаза Сары пылают. Сначала она молчит, затем разжимает кулак, и боль моя растворяется.

— Ты когда-нибудь задумывался, чего боишься больше всего на свете? — рассматривая алые ногти, интересуется Сара.

Я молчу, стоя перед ней на коленях. Встать не могу. Меня словно придавило к полу чем-то тяжелым. Ведьма по-прежнему контролирует тело.

— Нет? — ухмыляется она и гладит мои волосы. — Что ж, определенно ты не боялся полиции, хотя и решил почему-то, будто ей можно напугать меня. Знаешь, Рон боялся пауков. Смешно, не правда ли? Лари и вовсе от миллиона вещей в обморок падал. А вот ты, Рекси, ты боялся лишь одного, да? Заточения...

— Почему тебя это интересует? — выдавливаю я.

— Потому что отныне: ты призрак этого дома. Мой. Полностью. И единственное, что должно вызывать у тебя ужас — это мой гнев.

Сара берется за медальон, и в мою кожу изнутри вонзаются миллионы игл. Я падаю на пол не в силах вдохнуть.

Я в ловушке. Я пленник. Я мертв.

Пробую на вкус разные фразы и все равно не верю. Приятели по несчастью не желают помогать, говорят, что выхода нет только из могилы, а мы — в ней. И улыбаются как психи. Но я не гнию в земле. Дышу, ем, сплю, да ради чего? Я так устал вымаливать ответы, что ничего уже и не спрашиваю, хожу из угла в угол и обдумываю положение, ищу любую нить к спасению. И знаете, у меня достаточно идей, которые стоит опробовать, я придумал множество способов побега — даже если большая часть из них тупые и безнадежные, — они скопились и скребутся колючими краями в моих извилинах. Осталось выбрать и хоть что-то предпринять.

Не привык я бездействовать. Однако, что остается?

Шаг за ворота — и снова в доме под каблуком рыжей твари, целыми днями расхаживающей вокруг меня с таким видом, словно я холерный пациент, который подлежит ежечасному осмотру.

Жизнь моя непохожа на жизнь, как мглистая осень за окном непохожа на весну. Я дерево без листьев и плодов, погибшее, но не гниющее. Не человек. Не призрак. Не труп. Я так и не понял, чем являюсь. Тело ничем не отличается от обычного: оно требует и ноет, но даже если не удовлетворять потребности — умереть это не поможет.

Я устал от подобного существования, едва оно началось. А больше всего волнует вопрос: почему другие пленники дома молчат? Зачем скрывают правду? И главное — какова правда?

Идет вторая неделя пребывания здесь. Я очередной раз пересекаю гостиную и падаю в кресло, как избитая собака (пусть порадуются этому сравнению русские люди, всю жизнь насмехающиеся над моим английским именем). Рон в полудреме лежит на диване у галдящего телевизора. Бубнит. Слов не разобрать. Бежевая обивка медленно впитывает пятно от пролитого пива — оно течет из банки, Рон крепко держит ее в районе груди. Синяя футболка воняет хмелем не меньше, чем хозяин, и покрыта кляксами. Иларий тренькает на гитаре, распевая то жалобные, то чувственные песни, и укладывает патлы по три раза в сутки. Запах лака для волос смешивается с амбре от Рона. Тошнотворное сочетание. И так изо дня в день.

Проклятый дом — сводит с ума.

С каждым часом все больше сливаюсь с его стенами, понимаю, что пройдет время и я увязну, стану частью интерьера, одной из посеревших картин в коридорах. Может, вычурная мебель или статуи в темных углах тоже были пленниками? Эта мысль не покидает меня. Кажется, что воздух в стенах дома живой: не ты дышишь им, а он тобой.

На днях я обследовал два слабоосвещенных этажа. И третий в виде башен, торчащих над крышей рогами. Я смог найти вход только в одну из них — с пыльной библиотекой, где книжные полки тянутся до потолка и заканчиваются густыми, липкими зарослями паутины. Однако и там освещение стремится к нулю. Сложно купить яркие лампочки? Или ведьма обожает жить в потемках? Не девушка, а летучая мышь.

Обои в доме либо серые, либо бордовые с золотистым или серебристым тиснением. Комнаты похожи друг на друга. Про коридоры совсем молчу. Монотонный лабиринт! Несколько раз я терялся и не мог найти лестницу. Или нужную дверь. Впрочем, теперь стараюсь сидеть либо в гостиной, либо в спальне. Распластываюсь на двуспальной кровати и наблюдаю, как по углам жмется ночь. Время течет неспешно. Я постепенно, но уверенно подбираюсь к безумию и в отчаянии подумываю перерезать себе горло — посмотреть, что из этого выйдет.

А чего, собственно, ждать?

Подхожу к кухонному гарнитуру и беру нож для мяса. Провожу по острию. Заточен до скрипа. Прекрасно. Момент истины.

Одним взмахом втыкаю лезвие под ребра.

Твою мать!

Корчусь от боли. Горячая кровь хлещет сквозь пальцы, создавая на плитке алую лужу. Слышу визг Илария. Падаю на холодный пол и...

Открываю глаза посередине гостиной.

Дьявол!

Иларий подбегает и помогает встать.

— В тумбочке, справа от фикуса, есть упаковка мышьяка. Попробуй его сожрать, — смеется Рон.

— Лучше расскажи, сколько раз ты сам вешался посреди кухни на моих дорогущих шарфах или как пил ртуть, не задумываясь, что ядовит не металл, а пары, — отчеканивает Иларий, хлопая меня по лопаткам.

Рон отмахивается, не отрывается от телевизора. К слову, мечтаю выбросить его в окно. Не Рона. Телевизор. Хотя нет... Рона тоже. В общем, из-за этого ящика окончательно впадаю в депрессию. Пока не думаешь о мире за пределами дома, боль не так выворачивает изнутри, а телевизор напоминает обо всем, чего я лишился.

Я просил Рона не включать его при мне, но ублюдок только рад испоганить настроение.

Вот Иларий ведет себя по-божески: показывает дом, предлагает кофе по утрам и поделился своей — растянутой — одеждой, а то ведь я три дня ходил в темно-синем костюме, в котором меня прирезала Сара. Одежда на мне не сохранилась — я ее снял со своего трупа, проигнорировав подачки Илария. Сначала думал ходить голым. Увы, духа не хватило. Принял подачки.

Я передернулся и пощупал грудь, руки, торс... Черная кофта на месте. Джинсы. Трусы. Значит, теперь, когда я себя убиваю, одежда сохраняется? Как это понимать? Я телепортируюсь в дом, в то место, что вроде точки воскрешения? Мозги кипят от предположений!