Чтение онлайн

— Чего же ты так с собой, — лопочет Иларий, прячет кухонные ножи в шкафы, будто я ребенок и дотуда не достану. — Боль-то никто не отменял.

— Я устал просыпаться и видеть стены этой тюрьмы! У меня едет крыша, Лари! Каждое утро я думаю: сука, поскорей бы сдохнуть и оставить этот кошмар!

— Понимаю, — протягивает Рон.

— Неужели?

— Ага. Тоже просыпаюсь, вижу ваши рожи и думаю: сука, поскорей бы заснуть.

Я фыркаю, а Рон, ехидно усмехаясь, первый раз за полдня меняет положение на диване.

— Тебе нужно успокоиться, — вздыхает Иларий. — Сара попросила тебя лишь сидеть спокойно, а ты воюешь с ней. Она ненавидит, когда ее слова игнорируют.

— Ее приказы, хотел сказать?

— Неважно, как ты это назовешь, но если будешь ругаться с ней и дальше, делая все назло, случится плохое... поверь.

— Самое страшное случается не когда люди ни следуют приказам, а когда беспрекословно их выполняют. Читал Новый Завет Библии? — Я с трудом выпрямляюсь и совершаю несколько движений, чтобы похрустеть позвоночником. После возрождения ужасно болит спина. Затем с облегчением продолжаю: — Когда родился Иисус, царь Ирод испугался и приказал воинам убить всех младенцев в Вифлееме. И ведь их убили! А как насчет холокоста? Или инквизиции? Все эти люди выполняли приказы и прихоти кого-то. Я, этой рыжей психушнице, не игрушка, ясно? Подчиняться не собираюсь!

— Не продолжай… Я понял. — мнется Иларий и меняет тему: — Ты читал Библию?

— Отец читал мне ее в детстве, но не будем об этом.

Потерянный, я сажусь на шкуру медведя у камина. Иларий решает растопить очаг, аккуратно подкладывает дрова, боясь испачкать золотистую рубашку. А я вспоминаю не менее золотую обложку отцовской Библии. Толстенная книга с тысячами закладок и заметок. Хоть и прошло больше пятнадцати лет, я на удивление ясно вижу отца и комнату с десятком крестов, вижу благородный блеск камней на изображении Иисуса и надпись: «Ветхий и Новый Завет», слышу шелест старинных страниц, помню их запах.

Каждый день. Ровно в девять вечера. Отец открывал свою реликвию и читал вслух, а я следил за стрелкой на циферблате настенных часов, ожидая возможного наказания. Он никогда не говорил сразу, что меня ждет. Сначала читал...

За потоком воспоминаний замечаю, что Иларий старается начать со мной беседу и уже подплыл к теме креационизма. Я улыбаюсь. Общение с этим человеком — или призраком? — поднимает настроение, а заодно и IQ. Он кладезь интеллектуальных тем. Я подключаюсь и рассуждаю о Крестовых походах, затем о тектонике литосферных плит, шлифуем теориями про космическую паутину, в чем я ничего не смыслю, но теперь знаю, что невидимая темная материя образует переплетающиеся нити, вдоль которых сосредоточено большинство скоплений галактик — это и есть паутина. Разговаривать с Иларием можно вечно. Редкое удовольствие. Слишком долго я находился в обществе строителей, беседа с ними в основном состояла из отборных ругательств.

Спустя час мы оба пригреваемся у огня. Я клюю носом воздух, намереваясь отложить сон до вечера, но получается плохо. Иларий снова берется за гитару. Сон отступает. Поет белобрысый громко и не замолкая. Каждая песня сопливей другой: муки первой любви, душевные терзания бедных художников, тонны разбитых чувств...

— Ты можешь завалить хлебальник хоть на полчаса? — рычит Рон, закрывая уши коричневыми подушками.

Наконец-то этот гиппопотам сделал что-то полезное. Мне совесть не позволяет осадить Илария, но он не затыкается и горланит песни с шести утра.

— Деградируй у ящика сколько влезет, а от меня отвали, — обиженно высказывает Иларий, гордо задирает подбородок и скользит в сторону двери, ведущей в подвал. — Неотесанная обезьяна.

Рон швыряет в Илария подушку.

— Свали!

Я тяжело вздыхаю, покачиваю бокал с мартини. Его тоже намешал Иларий. Горьковатый вкус оседает на языке. Пламя в камине улыбается жаром и расслабляет.

— Слушай, все хочу спросить, — говорит Рон. — Кто дал тебе настолько дурацкое имя? Рекс...

— Мама. Она англичанка. А тебя-то как зовут? Полное имя? Или настоящее.

— Не твоего ума дела, — гаркает Рон и накрывает лицо подушкой.

Пять минут — и в его горле заводится мотор. Не желая слушать, умерщвляющий все живое, храп, я поднимаюсь по скрипящей лестнице наверх. Весь второй этаж состоит из переплетающихся коридоров. Темных. Сырых. Заплесневелых, что б его! Моя комната, к счастью, в правом крыле, где побольше света.

Все двери закрыты. Многие заперты. Если я призрак, то почему не хожу сквозь стены?

Бессмыслица.

Сара не отвечает ни на один вопрос о том, во что я превратился. Посмеивается надо мной, подтрунивает, с любопытством наблюдает за попытками найти выход или сбежать. Ага, сбежишь здесь...

Настолько осточертело, что вчера я лично взял белый ковер, пропитанный моей кровью, и выбросил его на улицу. Стало легче. Правда, ненадолго.

Подоспев к спальне, я неуверенно застываю. За спиной — скрип досок. И шарканье.

Этот дом издает тысячи звуков сам по себе, создает жуткую какофонию неизведанного. Настоящий живой организм. Домашняя зверушка Сары, преданно скрывающая секреты хозяйки. Но этот звук — другой. Я чувствую чей-то взгляд, нагло упирающийся между лопаток. Невнятный шепот. Плавно поворачиваю голову, затем и корпус, к источнику необъяснимого страха.

Никого.

Пусто.

По позвоночнику стекает холодный пот.

Господи, чего вообще бояться, когда ты мертв?

Звук раздается в другом конце коридора. Я присматриваюсь. Вижу фигуру. Некто следит за мной. Мальчик? Приближаюсь, чтобы рассмотреть. И верно. Странный мальчик лет двенадцати — смуглый и худой, точно зубочистка. Длинная голубая рубашка свисает до колен, затертые штаны такие же белые, как его короткие волосы. Он подманивает меня, настойчиво намекая, что нужно следовать за ним.

Осторожно переступая с ноги на ногу, я двигаюсь по блестящему в лучах солнца паркету. Шагаю к темному углу, за которым скрылся незнакомец.

Еще призрак? Почему я не видел его раньше? Стерва и детей убивает? Немыслимо!

Приступ злости добавляет храбрости. Я пускаюсь в бег. Коридор пахнет штукатуркой и хладом. Ничего не разглядеть. Убился бы в такой черноте, если бы мог. Однако фигура мальчика светится и мелькает из прохода в проход, после чего исчезает у открытой двери — рядом со спальней Сары. Я медлю. Набираю в грудь воздуха и ныряю в темное помещение.

Все сливается в беспроглядную ночь. Она плавает перед глазами и затягивает в свой кокон. Я решаю продвигаться в неизвестность. Теоретически терять нечего. Не учел я лишь боль от нападений мебели. Удар бедром о комод — мизинец целует железную ножку пуфика — лоб неудачно встречается со стеной — пальцы задевают тараканов — щеки облепляет паутина.

В досаде я застываю на месте. И вдруг черная густота озаряется двумя светящимися гетерохромными радужками: светло-медной и угольной. Слышу чирканье спички. Запах дыма.