Волчица
Шрифт:
Преступнику не нужно и десяти минут, чтобы свыкнуться с произнесенным над ним смертным приговором…
Тетушка Красная Шапка, накинув на голову передник, спокойно дремала над бивуачным огнем; Сантерр раздавал рационы водки своим санкюлотам, с хладнокровием целовальника, стоящего за прилавком; Головорез, хотя не совсем спокойный за завтрашний день, радовался, что сегодняшний прошел спокойно, и весь предался хлопотам о своем ужине и постели; граф Арнольд, твердой рукой и с ясным лицом, писал приказания на барабане; Леони, надеясь и желая только одного – жить или умереть рядом с ним – все равно то или другое – сидела, устремив глаза на кроткую луну и смутно спрашивая себя, чем все это кончится; Пьер, посвистывая потихоньку, белил мылом ремни ранца и с довольным видом ощупывал лезвие и конец своего штыка; Розина молилась про себя Пресвятой Деве, чутко прислушиваясь к каждому звуку, a Мария-Антуанетта спала…
Полусидя, полулежа на диванных подушках, она казалась скорее обессилевшей от нравственного и физического истощения, чем погруженной в спокойный сон. Каким бледным и усталым казалось ее прекрасное лицо, сквозь свет и тени полутемной комнаты! Как грустно и безнадежно ложились линии рта, принимая привычные им теперь, складки безропотной покорности, нежной заботливости, спокойного, непоколебимого мужества, не лишенного некоторого высокомерия! Как торжественно выделялись впалые, поблекшие глаза, с усталыми веками, опустившимися точно под тяжестью пролитых и непролитых слез, выражавшие, даже во сне, безнадежное желание отдыха и успокоения – желание не увидеть больше этой юдоли плача! Как трогательны были широкие седые пряди в роскошных каштановых волосах, следы истребителя, пронесшегося над ее лучшими годами, истребляя молодые надежды и уничтожая своим роковым дыханием блеск молодости и красоты! И между тем, голова эта была красива еще и теперь – благородной, грациозной, изящной, женственной красотой; голова, достойная ласк, короны, поклонения толпы, а не прикосновения палача и ножа гильотины, с которой должна была скатиться в прах.
Что это? Особое ли милосердие неба? Это сияние, которое окружает голову спящей, подобно ореолу вокруг ликов мучеников и святых? Нет, это просто слезы, сквозь которые Розина смотрела на свою злополучную государыню!
Но вот королева, проснулась, прислушиваясь, в страхе осматриваясь кругом, точно не понимая, где она.
– Слышала, ты? – спросила она полным ужаса голосом, вскакивая на ноги. – Теперь все спокойно; но минуту назад было слышно так явственно!.. Потом, снова садясь на диван, она продолжала спокойнее: – Не смотри так испуганно, дитя мое, это ничего. Я не совсем проснулась еще – должно быть это был сон. Четыре мили отсюда – невозможно! Да, конечно, это был сон!
Но она не могла успокоиться настолько, чтобы уснуть снова, и вот начала рассказывать встревожившее ее видение своей скромной, сочувственной слушательнице.
– Дай мне руку, дитя мое, – сказала она, – мне приятно чувствовать, что ты возле меня. Не странно ли? Я видела во сне, что я молодая девушка – моложе тебя – и что мама пришла объявить мне, что я выхожу замуж и день моей свадьбы уже назначен. Мама сердилась, что платья мои не готовы, и что я хочу идти в церковь как я есть. Потом, она начала бранить меня, как бывало прежде, за то, как я танцую, и езжу верхом, и играю в жмурки на террасе после ужина. Ах! Розина, что бы я дала теперь, чтобы все это было правдой, и чтобы она могла снова бранить меня! Потом, мне казалось, что я стою уже у алтаря в церкви Нотр-Дам и Мерси де Аржанто, который всегда любил во все вмешиваться, принес мне вуаль, который я должна надеть, и хочет накинуть его мне на голову. Вуаль этот был мокрый, Розина, и обрызган кровью! Когда я стала выговаривать, Аржанто отвечал, что это не его вина, и указал мне на моих дружек, которые в это время входили в церковь – их было тринадцать, я сосчитала, их; все они были одеты в черное и танцевали этот ужасный танец – карманьолу. Я так перепугалась, что стала искать глазами мать, но становилось все темнее, и я не могла найти ее. Два священника служили тут же обедню над гробом, и я заметила на покровах двуглавого орла и императорскую корону Австрии. Я начала плакать и дрожать. Жениха не было видно и в церкви становилось все темнее и темнее. Я была страшно испугана и хотела выбежать на улицу, я стала пробовать один выход за другим, но дружки кричали и смеялись надо мной и стали таскать меня с собой во все стороны, так что я готова была упасть от страха и усталости. Вдруг, я споткнулась обо что-то, в роде отрубленной человеческой головы, и упала бы на нее, если бы не схватилась за веревку. Я невольно дернула за эту веревку, и в башне, над головой моей, колокола начали звонить совсем не так. Даже во сне я знала, что слышала прежде уже этот звон. Это был набатный колокол, и я поняла, что я погибла! тут я проснулась и увидела, что ты стережешь, стережешь, как верный часовой на своем посту. Пойдем к детям, Розина, и уверимся собственными глазами, что с ними ничего не случилось!
Глава двадцать седьмая
Какое смешение одежд и гримас в рядах мятежников, пестрой толпой движущихся по улицам Парижа! Шествие их напоминало бы, скорее всего, масленичный карнавал, если бы не его трагический характер и не кровавая цель предприятия.
Авангард, составленный из «дам рыбного рынка», мог действительно похвалиться единообразной простотой одежды, вооружения и амуниции: все они были простоволосы, с голыми руками, у всех был мешок за поясом и длинный, рыбный нож в руке. Но главные силы были составлены из более разнородных элементов, которые никогда безнаказанно не могут смешиваться вместе точно также как некоторые химические вещества не могут быть приведены в соприкосновение без взрыва.
Здесь, мусорщик, покрытый пылью и грязью, шел бок о бок с мясником, едва вернувшимся из скотобойни, с незастывшей еще кровью на руках, там, полунагой нищий, с зияющими сквозь лохмотья язвами, рука об руку с беглым каторжником, с низким лбом, с беспокойным взглядом и движениями, бритым, заклейменным, с бледным лицом и прихрамывающим на стертую еще недавно кандалами ногу. Там дезертир старается придать нечто из своей военной осанки и выправки своему соседу – портному; а высокий, широкоплечий крестьянин смущенно и уважительно поглядывает с высоты своего огромного роста на парижского гамена, который первый подымает на смех его неопытность. Тут и лавочник из-за прилавка, и вор из своего притона, и мошенник с продранными локтями, и лакей без места, и рабочий без работы; там и сям попадаются, впрочем, и прилично одетые молодые люди, очевидно образованные и воспитанные, присутствие которых здесь можно объяснить только бесконечной жаждой впечатлений, вызванной целой жизнью распутства и эгоизма.
Хотя они шли в колонне, с некоторым подражанием военному порядку, не могло, конечно, быть и речи об истинной дисциплине, о моментальном исполнении приказаний, первым условием которого служит тишина в рядах. Они болтали, кричали, пели, перекидывались грубыми шутками, отвратительными угрозами, и в особенности бранью, приправленной резкими и едкими остротами. Придумывали удивительные теории, оспаривая их с немалой находчивостью, и вырабатывая искусство государственного правления в таком духе, чтобы каждый человек мог беспрепятственно хватать за горло своего ближнего.
Но из всех разнохарактерных элементов шумного cбoрища, самым удивительным, самым неожиданным являлся, конечно, священник – служитель святой церкви, в скромной, степенной одежде, свидетельствовавшей о его духовном сане. Он шел в среде всех этих революционеров также спокойно и невозмутимо, с видом такого, же достоинства, как если бы собирался служить обедню под кровлей собора.
Головорез узнал отца Игнатуса в одну минуту и протеснился к нему с целью, надо отдать ему справедливость, оградить по возможности патера от оскорблений и насилия толпы. Но спокойная уверенность истинного мужества производит такое же обаятельное действие на павшее человечество, как и на диких животных. Отец Игнатус, среди этих негодяев, походил скорее на капитана, ведущего своих солдат, чем на пленника, окруженного конвоем. Он приветствовал Головореза вежливым поклоном головы, и первый заговорил об их прежней встрече в лесу Рамбуйе несколько месяцев тому назад.
– Мы встретились с вами, как я и предсказывал раньше, в противоположных лагерях, – сказал он. – Ваша сторона берет верх в настоящую минуту. Тем необходимее набирать побольше борцов для стороны проигрывающей.
Головорез осторожно осмотрелся кругом и шепнул на ухо патеру:
– Пройдите с нами еще с четверть мили. Потом, поверните в первый переулок направо и спешите домой. Я имею еще довольно влияния, чтобы помочь вам спастись. Если вы хотите быть благоразумны, бегите из Парижа, не теряя ни минуты. Мои приятели запасают провизию для грандиозной похлебки; святая церковь, могу вас уверить, первая полетит в котел.
Отец Игнатус улыбнулся.
– И это ваше понятие о долге? – сказал он. – Если все приверженцы революции держатся так же крепко за свои обязанности как вы, – нам, право, нечего опасаться.
– Это безумие! – возразил Арман: – я советую для вашего же блага. Что вы думаете делать?
– Я буду сопровождать моих достойных друзей до конца их предприятия, – отвечал спокойно отец Игнатус. – Взгляните на них, месье Арман, вы сами вербовали их; самое отребье, подонков, грязь парижского населения! Но им нечего стыдиться. Каждый из них не более наг под своими лохмотьями, чем царедворец в шелку и бархате или гвардеец в блестящем мундире. Каждый из них имеет душу не менее драгоценную, чем вы, или я, или любой из Бурбонов, сидящих на престоле. Если мои слабые усилия отвлекут их от преступления, тем лучше! Но если ничто не поможет, если они неудержимо пойдут к погибели, я постараюсь вырвать бы хотя одного из них в последнюю минуту из когтей дьявола; я совершу тогда свой дневной труд, заработаю дневное пропитание и со спокойной совестью отойду тогда ко сну или к смерти.
– Мне некогда спорить с вами, – возразил Головорез, с беспокойством подумывая о том, как посмотрят его приятели на такой продолжительный разговор со столь явным роялистом – священником римской церкви. – Тут не может быть сомнения, – продолжал он. – Вам нужно выбирать одно из двух – жизнь или смерть!
– Сомнения не может быть, – повторил священник, – и я выбираю смерть! – Славная встреча, граф Арнольд!.. – продолжал он, обращаясь к Монтарба, который подошел зачем-то к Головорезу. – Меня не удивляет, что мы встретились с вами в толпе мятежников, у самых ворот Версаля. Нет сомнения, что нас привела сюда одна и та же цель. Я обращаюсь к вашему влиянию на них и авторитету, чтобы убедить этих заблудших разойтись по домам без кровопролития и предоставить национальному собранию и конституции заботу о свободе, которую можно только погубить открытой силой.