Волчица
Шрифт:
Глаза священника закатились; челюсть отвисла, кровь заструилась по рясе; он зашатался; но, сделав последнее усилие, поднес еще раз распятие к лицу убийцы.
– Смотри… – сказал он слабым, прерывающимся голосом, и ни один звук его не пропал для убийцы, который слышал его потом всю жизнь и с особой, страшной ясностью в свой смертный час. – Обрати на него взор свой, сын мой, и покайся, чтобы я успел дать тебе отпущение. Через минуту, будет уже поздно!
И он упал на мостовую, под ноги бегущей толпы, которая, обезумев при виде крови, с остервенением бросилась вперед, в атаку, с криками:
– Вперед, граждане! Вперед! Смерть королю! Смерть аристократам! Смерть врагам Франции!
Пробегая в числе последних через тело отца Игнатуса, Головорез смутно задавал себе вопрос, действительно ли так страшна эта смерть, которая составляет главную угрозу разъяренной толпы? Лицо убитого не было искажено: в спокойных чертах его не было ни горя, ни гнева, ни тревоги – только ясное тихое величие – торжественное безмолвие, хранящее тайну смерти.
Глава двадцать восьмая
– Один, последний поцелуй, Розина!
– Нет, не последний, Пьер; не последний! Ты силен и ловок и Пресвятая Дева не оставит тебя. Я молилась ей, пока у меня не онемели колена. Не будь только слишком храбр, Пьер?
Пьер нагнулся, чтобы поцеловать ее еще раз.
– Не бойся, женка, – сказал он весело. – Ты знаешь, я один из телохранителей, не дворянин по происхождению. Но я горжусь тем, что простолюдин, Розина, и когда настанет время, буду драться не хуже коннетабля Франции. Я исполню свой долг, Розина!
– А я исполню свой! О, Пьер, если мы не увидимся больше в Версале, мы встретимся на небесах.
– До свиданья, Розина!
– До свиданья, Пьер!
И простодушная чета разошлась на дело преданности и самоотвержения, поддерживаемая наивно выраженной верой, что за печали и лишения этого мира с избытком будет воздано в будущем.
Пьер пошел обратно в караульную комнату, а Розина, выбежавшая только на минуту, чтобы проститься с ним, возвратилась к своему посту возле королевы.
То была тяжелая, ужасная ночь. Наконец наступило утро, но и оно не принесло с собой тех лучей успокоения и надежды, представление о которых невольно соединяется у всех мыслью о наступающем дне. Король, проспавши спокойно всю ночь, оделся раньше обыкновенного и даже выразил удовольствие по поводу вкусно приготовленного кофе. Королева же, отдыхавшая только урывками, встала бледная и утомленная, но полная мужества и самообладания. Она собрала вокруг себя своих детей и старалась казаться совершенно спокойной, но с каждым малейшим шумом, на лице ее появлялось выражение напряженного внимания, говорившее о бесконечной тревоге и болезненном напряжении нервов. И не мудрено: лейб-гвардейцы становились уже в ружье, рыбные торговки неистовыми криками требовали немедленного нападения, а отец Игнатус лежал мертвый в какой-нибудь четверти мили оттуда.
Несмотря на настояния начальников частей, Людовик запретил давать отпор, пока не стало уже слишком поздно, и таким образом толпа, без выстрела, проникла в самый двор Версальского дворца. Вскоре, она появилась уже у подошвы боковой лестницы, которая вела в собственные королевские покои, но здесь, с позволения или без него, стояли два лейб-гвардейца, решившие, что ни один из санкюлотов не проникнет в присутствие ее величества, иначе как перешагнув через их трупы.
Они представляли в двух различных типах, цвет и силу французской нации. Де Вокур, красивый, ловкий и гибкий, как пантера, лучший боец на шпагах в Европе, с благородной кровью двадцати рыцарей предков в жилах, и Пьер Легро, высокий и крепкий как дуб, горячий и преданный как английский бульдог, владеющий штыком сильной рукой, обязанный своей несокрушимостью длинному ряду деревенских предков, наученных в борьбе с природой полагаться на свою собственную выносливость и физическую силу. Они стояли рядом на верхних ступенях лестницы и обменивались сочувственными взглядами, так как каждый сознавал в другом то истинное мужество, которое не лишено добродушной веселости и даже юмора.
– Вот настоящее дело для нас с вами, ваше сиятельство, – говорил простолюдин маркизу. – А между тем, ваши предки убивали сарацинов, в то время как мы били свиней!
А дворянин тридцати двух поколений отвечал простолюдину:
– Но ты бы лучше справился с сарацинами, Пьер, чем я со свиньями.
Пьер засмеялся коротким, мрачным смехом.
– Эти хуже и тех и других, – сказал он, – угостим же их, как подобает тем и другим!
Голова колонны уже поднималась по лестнице, по четыре в ряд, так как большого числа не допускала ширина лестницы.
Однако, не дойдя на расстоянии удара штыка, она дрогнула и заколебалась, сознавая, что каждый из стоящих наверху – слишком сильный противник для двух санкюлотов.
– Подвигайтесь, подвигайтесь! – кричали им из задних рядов. – Смотрите, граждане, тут и всего-то пара аристократов! Долой гвардейцев! На вертел их, как дичину! Придавите их как крыс! Вперед, граждане, их можно раздавить ногами!
Но стоящие впереди были, по-видимому, другого мнения. Они предлагали своим противникам сдаться, грозили изорвать их в клочки, осыпали их бранью, оскорблениями, ругательствами, но ни один из них не находил в себе достаточно смелости, чтобы померяться силами один на один с лейб-гвардейцами.
Маркиз и Пьер Легро переглянулись между собой с улыбкой и, точно сговорившись, спустились несколько ступеней ниже.
Мятежники сейчас же подались назад, производя сильнейшее замешательство, почти панику в задних рядах.
Очевидно было, что им недостает вождя. Заметив это, Монтарба поспешил вперед в сопровождении Головореза, которого он назначил своим адъютантом, к немалому смущению оратора, который гораздо охотнее оставался простым зрителем, когда дело доходило до открытой силы.
– Не может быть! – воскликнул граф Арнольд своим ясным, насмешливым голосом, пробираясь сквозь толпу. – Кто посмеет сказать, чтобы двести человек французов не могли справиться с двумя – один из которых к тому же, наверное, швейцарец!
Де Вокур тотчас же узнал по голосу своего бывшего противника. Маркиз не забыл позорного обмана, жертвой которого он сделался когда-то, не забыл и жестокости, с которой его бросили одного умирать без всякой помощи на голой земле, и горел теперь желанием отплатить за прежнее.
– Славная встреча, граф Арнольд де Монтарба! – сказал он с поклоном, снимая шляпу. – Вас ждут уже давно – и с нетерпением!
Ирония этих слов не была понята окружающими, но они хорошо расслышали сами слова и не забыли их впоследствии, в час страшного возмездия, какого не желал, вероятно, и сам говоривший.
Между тем, мятежники продолжали размахивать топорами, грозить штыками и кинжалами, но все-таки не подавались вперед, и между противниками все еще оставалось свободное пространство в несколько шагов.
– Это смешно, наконец! Это комедия! и надо положить ей конец! – пробормотал Монтарба, прикладывая пистолет к левой руке и целясь в Пьера, с твердым намерением прострелить ему голову.
Жак Арман был, как не раз замечено, человек слова, а не дела, но в эту минуту, по его собственному выражению, что-то поднялось в душе его, более сильное, чем сам он.
Возле него стоял аристократ, поручивший когда-то своим лесникам избить его – Головореза – до смерти; а там, напротив – смелый простолюдин, который спас ему жизнь. Еще одно мгновение – и притеснитель прибавил бы новое оскорбление к длинному ряду своих преступлений, а друг, помогший в нужде, лежал бы мертвый!
В ту самую минуту, как граф спускал курок, Головорез толкнул об его руку стоящего рядом санкюлота. Прицел уклонился на одну восьмую дюйма и долг признательности был уплачен…
Но пуля, тем не менее «нашла виноватого». Она попала в голову одному из стоявших впереди мятежников, который подскочил на месте с нечеловеческим криком и упал вниз лицом, к самым ногам Пьера Легро.