Волчица
Шрифт:
– Убийца! – закричал сзади Сантерр, убежденный в своей зависти и ненависти к Монтарба, что поступок этот преднамеренный и входил в заранее составленный план против революции и свободы нации.
Этот нечаянный выстрел послужил искрой, зажегшей пожар. Стоявшие впереди, видя, что выстрел сделан был сзади, предположили измену и, обезумев, растерявшись, бросились вперед с храбростью отчаянья. Одни рассвирепели при виде крови; другие просто от испуга, или от давления сзади, надвинулись вперед и оба борца вскоре очутились в отчаянной схватке с санкюлотами. Первым оказался здоровенный мясник, который бросился с ножом на де Вокура; но маркизу достаточно было легкого движения руки, и мясник свалился как бык на бойне, между тем как гладкая, тонкая шпага также ловко и быстро скользнула из его груди, как и в нее.
Какой-то уличный мальчуган, зажав в зубы нож, подполз под опущенными штыками наступавших, чтобы обвиться вокруг ног Пьера и всадить ему в живот свой нож; но удар тяжелого сапога сбросил его вниз с переломленным ножом и пробитым черепом; между тем как маркиз, отделываясь быстрым, как молния ударом от нового противника, заметил, как еще два мятежника упали направо и налево от несокрушимого штыка его товарища. – Нам нужно бы девушку с метлой, – сказал он, – чтобы убрать весь этот беспорядок, который мы сделали на лестнице!
Но Пьер подумал о Розине, и вместо ответа только крепче стиснул зубы и напряг мускулы, чтобы с новой силой положить мертвым еще одного санкюлота.
Лестница, скользкая от крови, была завалена трупами; но в битве, как и на пире, аппетит разыгрывается чем дальше тем сильнее, и безобразная оргия становится все шумнее, все ужаснее, по мере того как льется красная влага. Санкюлоты нападали с остервенением волков и, как волки, становились все смелее по мере того как увеличивался хаос и размер боя.
Шпага де Вокура, сверкая среди штыков, ломов и ружейных прикладов, с честью служила управлявшей ею искусной руке, но вот тяжеловесный удар переломил эту храбрую руку у самой кисти, и оставшись без прикрытия, маркиз мгновенно получил с полдюжины ударов в грудь.
– Сделай из меня баррикаду, Пьер, – с трудом проговорил он, падая, но не забудь повернуть меня к ним лицом… ты знаешь… я – пэр Франции…
И молодой человек испустил дух, прежде чем Пьер, переступив через него наподобие колосса, успел нанести дюжину ударов, чтобы сдержать в отдалении наступавшего врага.
Пьер дрался с остервенением дикой кошки. Кровь бросилась ему в голову, и инстинкт резни обуял его. Он не сознавал, что уже ранен в нескольких местах; он забыл и короля, и королеву, и жену и религию, и все, кроме своей правой руки беспощадно косившей направо и налево. Санкюлоты наступали против него по четыре в ряд, и он несколько минут продолжал отбиваться от них, стоя над телом де Вокура. Но и сила Геркулеса, и храбрость Баярда бессильны против времени и численности. Колени его подкосились, ум помутился, удары наносились уже по воздуху; целое море лиц заколыхалось перед его глазами и среди них он смутно различил графа Арнольда, быстро поднимавшегося по лестнице с новым подкреплением, и Волчицу, выглядывающую из-за его плеча, бледную, но соблазнительно прекрасную, точно зловещая звезда, роковым светом сиявшая во время бури.
Силы окончательно изменили Пьеру, и он упал навзничь, головой к дверям. Но в эту самую минуту двери отворились, и на пороге показалась Розина, которая при помощи нескольких швейцарских гвардейцев, быстро втащила в комнату окровавленное тело своего мужа.
Минуты эти, хотя за них капля по капле пролили свою кровь и пэр, и простолюдин, не были куплены слишком дорогой ценой. Они спасли королеву, хотя и на время, от оскорбления, а может быть и смерти.
Пока один из храбрых защитников лежал мертвый на отстаиваемой им лестнице, а другой лишался чувств от полученных ран, королевская семья удалилась в самую отдаленную часть дворца, а против мятежников выслан был сильный отряд национальной гвардии, который, впрочем, легко мог принять, сторону санкюлотов.
Описанное нами принадлежит к числу тех повторяющихся иногда в истории моментов, когда течение событий зависит от руки одного храбреца. Если бы не сильная рука этого храбреца и не его неустрашимое мужество, кто знает, может быть разыгрались бы такие сцены ужаса, от одной мысли о которых кровь холодеет в жилах…
Граф Арнольд был не такой человек, чтобы упустить удобный случай от недостатка храбрости или энергии. Когда выстрел его попал не туда куда следует, он не стал терять время и заряжать снова, а отправился набирать небольшую шайку из наилучше вооруженных, чтобы нанести один решительный удар, который должен был отдать дворец, а вместе с ним и власть в его руки. Он возвращался уже в сопровождении Волчицы, которая ни на минуту не выпускала его из виду, и был уже на половине лестницы, когда на мгновение отворилась дверь, чтобы принять бесчувственное тело Пьера. Монтарба успел узнать Розину. Даже в эту критическую минуту, ее хорошенькое личико не осталось без внимания молодого графа; оно придало ему новую энергию, новый жар. Он стремительно кинулся вперед, размахивая шпагой и крича:
– Вперед, граждане! Вперед! Телохранители разбиты, теперь ничто не остановит нас!
Но и другие глаза, горящие ревностью, успели разглядеть знакомые черты. Вся кровь в сердце Леони закипела злобой, когда она увидела, как боготворимый ею человек кинулся, не рассуждая, навстречу смерти, для того чтобы быть ближе к ее сопернице. В эту минуту она ненавидела его даже больше чем ее и, обезумев от оскорбленной страсти, необдуманно подвела огонь под ту мину, которая должна была взорвать и ее на воздух.
– Измена! – воскликнула она. – Измена революции! измена нации! Монтарба ведет вас в засаду! Не идите за ним. Слушайте, внизу войска, отступление отрезано нам! Спасайтесь, кто может!
Слова Волчицы упали на хорошо подготовленную почву. Смутившись, растерявшись, слыша к тому же на дворе мерный шаг национальной гвардии, санкюлоты, уже раньше склонные подозревать Монтарба за его снисхождение к отцу Игнатусу и, в особенности, за несчастный выстрел, рады были уйти живыми с роковой лестницы, уже загроможденной трупами их убитых товарищей.
Но трусам всегда нужна жертва. И потому Сантерру достаточно было шепнуть несколько слов своим санкюлотам, чтобы Монтарба, храбро ведшего их в атаку, неожиданно схватили сзади; его связали по рукам и по ногам, завязали ему глаза, запихали в рот платок и потащили на те линии, которые ночью занимали торговки.
Тут его положили на землю, приставив к нему четырех часовых из санкюлотов, с заряженными ружьями, поручив им стрелять по арестанту при малейшем его движении или попытке говорить, приказание, которое они охотно готовы были привести в исполнение. Монтарба не обманывал себя. Он знал, что теперь все кончено, что он поставил на карту огромную ставку и проиграл ее, в такой игре, где уже нет шансов отыграться несчастному игроку. Да! проиграл, но что? – Власть? но умел бы он ценить ее, если бы и имел? Расположение нации? Ба! он хорошо знал теперь, что такое эта нация! Честь? но она давно уже потеряна! Жизнь? она и так уже успела надоесть ему! В конце концов, граф Арнольд удивился сам, как мало интересует его собственная участь!
Глава двадцать девятая
– Где же она?
– Пусть она покажется!
– Вон король!
– Который? который?
– Вон этот, с напудренными волосами и манжетами на руках.
– Отчего же ее нет на балконе?
– Она бежала в Австрию за войсками.
– Вздор! Вон, она выходит. Она не боится показаться и никогда не боялась! Она все-таки хорошая королева!
– Да! Хорошая королева сидит дома за своим вязаньем.
– Да здравствует Мария-Антуанетта! и король, и армия, и национальная гвардия!