Чтение онлайн

Отец Игнатус повысил голос, так чтобы его могли слышать окружающие; но они приняли непрошеный совет патера криками неудовольствия, угрозами и требованиями его крови.

– Замолчи же, безумец! – воскликнул Монтарба, выведенный из терпенья самоотверженной дерзостью священника, которого и он также желал спасти. – Головорез, – продолжал он, оборачиваясь назад, – зачем вы привели сюда этого патера? Отошлите его с конвоем обратно в Париж!

Но Жак Арман, для которого расположение черни составляло вопрос жизни, уже исчез. И действительно, нахмуренные лица и громкие выражения неудовольствия предостерегали и Монтарба, что поведение его слишком неосторожно, что на его снисходительность к монашеской рясе смотрят недоверчиво, как на признак неискренности и склонность к реакции, опасения которой все глубже и глубже ввергали революцию в бездну огня и убийства, из которой с новой силой воспрянули потом хаос и анархия, в форме железного деспотизма, всесильного для зла, но беспомощного и бессильного для добра.

– Долой патера! – шумела толпа. – Долой рясы! Долой Монтарба, если он принимает сторону священника. Они оба аристократы; они сговорились выдать народ. Измена! Измена! Долой обоих!

Минута была критическая и способная поколебать любое мужество; но Монтарба сохранил все свое хладнокровие, все свое присутствие духа, всю быстроту мысли и твердость, и решительность, которая создает вождей.

– Я могу спасти вас, – шепнул он отцу Игнатусу, – если только вы согласны молчать!

– Продолжайте, граф! – отвечал священник с презрительной усмешкой. – Я, во всяком случае, не отступлю от своего долга, исполните ли вы ваш или нет!

Монтарба пожал плечами.

– Это какой-нибудь фанатик, энтузиаст, – сказал он, делая знак Сантерру, чтобы тот приблизился к нему. – Мне некогда спорить с ним до утра. Уберите его в задние ряды и прикажите смотреть за ним – связать его, скрутить, все что хотите, только оставьте его в живых. Он может пригодиться нам часа через два, если аристократы выразят желание войти в переговоры.

Сантерр злобно покачал головой.

– Кто такой гражданин Монтарба, – проворчал сквозь зубы предводитель санкюлотов, – что он смеет отдавать мне приказания? Дворянин! Аристократ! Да! Он – пэр Франции. Он не из народа. Не из наших! Погоди немного, графчик! Сантерр не выпустит тебя из виду. Смотри, чтобы тебе не пришлось подумать о собственной шкуре!

Вот где лежит вся трудность, против которой должны бороться революционные вожди. Раз начавшееся движение неудержимо, безостановочно идет вперед, и возбудивший его агитатор уже не в силах остановить его. Правда, пока он дает новые обещания, придумывает дальнейшие перевороты и подстрекает к новым насилиям, его носит на руках неразумная восторженная толпа, всегда готовая, кричать до хрипоты вокруг своего идола и клясться, что пойдет за ним на край света. Но какой самый изобретательный государственный человек может каждую неделю придумывать новые законы, составлять новые конституции? Когда-нибудь изобретательность его должна иссякнуть – вопрос только во времени. И вот, раз вождь революции остановился в деле разрушения, его обвиняют в торможении общего дела и, как бревно, ставшее поперек бурного потока, его уносит, наконец, то самое течение, по которому он плыл так гордо, так величаво и так быстро к своему року.

Мы все слышали о тех чародеях, которые, подобно Виргилию из древних и Микаелю Скотту и лорду Сулису новейших времен, умели вызывать дьявола своими чарами и заставлять его работать для себя, но с тем условием, чтобы постоянно находить для него новую работу. Мудрецы ломали себе голову, чтобы давать непрерывное дело своему грозному слуге, и надо отдать им справедливость, выказывали необычайно причудливую фантазию. Но человеческой изобретательности есть границы; она не могла угнаться за дьявольской быстротой и, наконец, истощалась… Господин и слуга менялись ролями – и сказка, оканчивалась.

Как и всякая старинная легенда, сказка эта имеет свою мораль. Честолюбие, хитрость и безграничная смелость служат в наше время достаточно сильными чарами, чтобы вызвать дьявола, которого уже не в состоянии остановить потом вся человеческая мудрость и опытность, пока он далеко не превзойдет данные ему поручения и не натешит свою дьявольскую волю, не обращая никакого внимания на увещанья своего господина.

Сантерр готов был принести в жертву отца Игнатуса не столько ради личной ненависти к патеру, сколько из чувства недовольства, протеста и зависти к Монтарба.

Колонна достигла, наконец, дворца, вокруг которого стоял всю ночь бивуаком авангард рыбных торговок. Они поднимались теперь от своих костров, зевая, потягиваясь, закручивая свои длинные черные косы, и осыпая друг друга вопросами, когда должна начаться атака. Товарищи их, мужчины, были, напротив, молчаливы и угрюмы; они грозно посматривали на возвышавшееся перед ними здание дворца и правили свои длинные ножи об сапоги или ладони рук.

В сером полусвете наступающего утра, угрюмые лица мятежников смотрелись далеко непривлекательно, – подумал Монтарба. Бледные, опухшие, неряшливые, с налитыми кровью глазами и следами самых низших страстей, они выказывали уже симптомы недовольства, грозившие перейти в открытое возмущение. Бездействовать было невозможно. Став во главе нескольких сотен своих сообщников, вооруженных лучше остальных – между тем как Волчица, сторожившая каждое его движение, поспешила выстроить своих амазонок – Монтарба махнул шляпой и подал сигнал к наступлению.

В эту минуту, отец Игнатус вырвался из рук сопровождавших его и остановился лицом к лицу к молодому графу. Сантерр, угадавший намерение патера и жаждавший только расстроить планы Монтарба, не счел нужным удерживать своего пленника.

– Остановитесь! – воскликнул отец Игнатус, спокойно стоя перед грозной толпой и поднимая к верху небольшое распятие. – Я предлагаю вам разойтись. Сыны и дщери мои, еще не поздно! Подумайте, что вы готовитесь совершить – убийство, святотатство. Я здесь, по велению моего Господа, я держу в руках Его знамя …и именем Его умоляю вас повиноваться!

Передние ряды подались назад, как бы парализованные невероятной смелостью такого воззвания в подобную минуту.

– Ну, уж, бесстрашный, этот священник! – говорил один.

– Да, не боится делать свое дело, – прибавлял другой.

– Так делай и ты свое, – воскликнул голос из задних рядов, – нам некогда играть комедий! Чего тут толковать! Всади в него пулю, Жак, да и дело с концом!

Но Жак был когда-то хорошим католиком – давно еще, при жизни матери – и не решался так, без угрызения совести, выстрелить в священника в упор.

Настала минута колебания. В подобные критические моменты малейшая нерешимость может повести к огромным последствиям. Священник стоял твердо, правда бледный, но спокойный и с тем выражением сомкнутых губ, которое говорит о неумолимой, бесповоротной решимости.

– Дайте убедить себя, дети мои, – проговорил он мягко. – Я могу разрешить вам грехи ваши, даже теперь, каждому из вас. Я имею на то и власть и право. Не думайте, что я один здесь. Вы не видите их, но за мной стоят целые небесные легионы!

Колонна заколебалась, и граф Арнольд потерял терпение.

– Делайте ваше дело, Сантерр, – закричал он, – этот идиот теперь в ваших руках, а не в моих.

Пивовар сделал знак своим санкюлотам; двое из них вышли вперед и поднесли штыки к груди священника.

Ни один нерв не дрогнул на лице патера при виде блестящей стали, приставленной к его груди.

– Я предостерегаю вас, братья мои, – продолжал он – умоляю вас…

– Коли же, товарищ! – воскликнул тот из санкюлотов, что стоял дальше, и ближайший всадил свой штык в грудь отважного патера.