Чтение онлайн

Типаж номер 4: Богема и прочие маргиналы. Боюсь, что мы с Сейди и Бобби однозначно относимся к данному типу. (Если кто-то еще не врубился: кто, кроме больных на голову маргиналов богемного типа, будет использовать манекен в качестве вешалки для полотенец и жить, не имея понятия о том, что хранится у них в холодильнике?) Сюда же относятся люди искусства и так называемых свободных профессий: начинающие актеры, художники, малоизвестные музыканты, журналисты малотиражных изданий. Объединяет нас всех безысходное безденежье. Конечно, что-то мы зарабатываем, только этого явно мало. И уж тем более — чтобы здесь жить. Поэтому мы, самые бедные из представителей ислингтонского населения, селимся в самых бедных микрорайонах — за исключением тех, у кого есть богатые спонсоры или кто лишь притворяется бедной богемой, а на самом деле относится к третьему типу. Мы — изгои Ислингтона и тем гордимся. Мы живем в непосредственной близости от хороших ресторанов и замечательных магазинов, где продаются штопоры «Alessi» и часы с Тинтином — что с эстетической точки зрения гораздо приятнее дешевых закусочных и ломбардов, тем более что в дорогих магазинах и ресторанах всегда очень приветливый персонал, — и в то же время мы имеем законное право брюзжать, как все дорого, и даже если у нас вдруг появятся лишние деньги на ужин в «Granita», мы все равно туда не попадем, потому что все столики заняты представителями типажей номеров 2 и 3, а в особенных случаях из серии «пир на весь мир» по поводу праздников и юбилеев — также и номера 1.

Так что мы взяли все самое лучшее от обоих миров, и мне это нравится. Вот, скажем, сегодня, когда мы с Бобби отправились к Сейди в театр, мы вышли из нашего многоквартирного дома в районе муниципальных застроек, прошли по Ливерпул-роуд мимо частных домов в георгианском стиле, чистеньких, заново отреставрированных, с крошечными кипарисами в кадках, стоящими на крыльце, а на другой стороне улицы стояли все те же георгианские особняки, только в полуразрушенном состоянии, темные, заброшенные, с забитыми досками окнами — прямо готовые декорации для съемок фильма о каком-нибудь наркопритоне.

Мы завернули за угол и прошли по переулку мимо крошечной зашарпанной лавки, которой владеет семья мрачных неразговорчивых пакистанцев, где мы всегда покупаем газеты, бекон и апельсиновый сок на завтрак, когда возвращаемся под утро из клуба (кстати, мне вдруг подумалось, что, может быть, эти угрюмые пакистанцы и не такие уж мрачные, на самом деле — просто им трудно нормально общаться в начале седьмого утра). Прямо напротив располагается маленький, но очень даже шикарный магазинчик, где продаются всякие стильные штуки для оформления интерьера. Там в витрине стоит монументальное кресло типа тех, что бывают в рекламах конфет, когда какой-нибудь добрый дедушка, явный маньяк-извращенец, достает из большого пакета целую горсть леденцов и предлагает их внуку, а в следующем кадре маленький мальчик уже сидит на коленях у старого перца. Очень даже сомнительно, на мой взгляд, хотя, с другой стороны, как говорится, каждый понимает в меру своей испорченности. А еще в магазинчике продаются такие хреновины с бахромой, которые можно повесить на то же кресло или на ламбрекен. (Кстати, вот тоже забавное слово. Надо будет сказать Сейди, когда мы в следующий раз затеем глумиться над всякими «ложами из молодого салата-латука».)

Потом мы вышли к еще одному муниципальному микрорайону — уже не такому уродливому, как наш, образца 1970-х годов, — с большим сквером на площади, оккупированным чумазыми ребятишками с вечно сломанными игрушками, свернули в очередной мрачноватый проулок, прошли под маленькой аркой, вышли на Алмейда-стрит... и оказались как будто совсем в другом мире, где машины новее и чище и на улицах не видно детей (вероятно, Шафраны и Джейки еще занимаются в своих танцевальных кружках), а чуть подальше, почти на углу Аппер-стрит, стоит этот богемный вертеп зла и порока под названием театр «Алмейда». Такое вот примечательное путешествие по низам и верхам британского социума.

Ладно, давайте заканчивать с демографией. Лучше выпьем еще по стаканчику

Пока я предавался умозрительным изысканиям в области культурологической антропологии, Бобби разговорился с каким-то парнем из тех хитроумных ребят, которые, когда начинают лысеть, не дожидаются естественного завершения процесса и бреются налысо превентивно. Пару лет назад такая «прическа» однозначно обозначала бы его принадлежность к гомосексуальному меньшинству, но теперь, когда гей-культура активно внедряется в мейнстрим и мужчины вполне даже традиционной ориентации комплексуют по поводу волос в носу и набивают себе на плечах разноцветные татуировки с китайской символикой, уже трудно сказать, кто есть кто. Прислушавшись к их разговору, я уловил слово «абажур», повторенное не единожды. Теперь все понятно. Гетеросексуалы не беседуют об абажурах в баре — если только не заняты в их производстве и не собрались на съезд производителей абажуров. Но опять же, а много ли гетеросексуалов занимаются изготовлением абажуров?

Как оказалось, этот парень — кстати, его зовут Майк, — купил несколько абажуров из последней коллекции Бобби.

Я сразу понял, что Бобби имеет на Майка виды, и не только как на потенциального покупателя абажуров, и решил оставить их наедине — сходить к бару, взять себе еще выпить и предпринять очередную попытку растопить непрошибаемый айсберг по имени Саша.

Когда я подошел к стойке, Саша как раз потянулась за бокалом на верхней полке, и ее футболка слегка задралась, приоткрыв пухленький сексапильный животик. Мне нравится, когда у женщины есть животик. А когда у мужчины — категорически нет, если только это не монументальный мамон, а я как раз в том настроении, чтобы поиграть в гадкого мальчика при строгом папочке, который тебя распластает и сплющит. Саша заметила, что я на нее смотрю, и улыбнулась во все тридцать два зуба.

Я улыбнулся в ответ, но без обнаружения зубов — этакой многозначительной улыбкой из серии: «Да, я разглядывал твой животик и был бы не прочь тебя трахнуть». Саша ни капельки не смутилась. Она стойко выдержала мой взгляд и потянулась еще за одним бокалом. На этот раз мне удалось рассмотреть тонкую полоску белой незагорелой кожи внизу живота. Она хорошо выделялась на фоне красивого оливкового загара и смотрелась весьма соблазнительно.

— Что будем пить? — спросила Саша, глядя мне прямо в глаза. Она применила ко мне тот же самый прием, который я только что применил к ней. В ее взгляде читалось: «Да, я видела, как ты разглядывал мой живот, и я бы тоже не прочь тебя трахнуть». В общем, я своего добился. Но тут ко мне подлетела Сейди.

— Томми, быстрей пойдем вниз. Ты не поверишь!

— Я как раз собирался взять выпить. Саша уже наливает. — Я прищурился, пристально глядя на Сейди в надежде, что она поймет.

— Чего ты так на меня смотришь? — Сейди, похоже, действительно не поняла что к чему. — Там такое! Такое! Пойдем скорее!

— Опять вина? Белого? — спросила Саша, как мне показалось, пытаясь меня спасти.

— Саша, он обязательно выпьет вина. Но потом, через пару минут. А сейчас у нас срочное дело, — бросила Сейди через плечо, схватила меня за руку и потащила к двери с надписью «Выход». Сейди, когда захочет, достанет кого угодно.

Мы спустились по лестнице и вошли в костюмерную. Заперев дверь на замок, Сейди повернулась ко мне.

— В жизни не догадаешься, что случилось.

— Ну почему же не догадаюсь? — Я был злой как черт. — Я почти снял барменшу, а ты мне все испортила.

— Ой, нашего Томми сразила стрела Амура.

— Огнеметная очередь. И все шло к тому что. Но тут влетела безумная тетка в твоем лице. Ты что, не заметила, как я подавал тебе знаки?

— Солнце мое, ты всегда остаешься для меня загадкой, — сказала Сейди, взъерошив мне волосы.

— По-моему, я вполне однозначно давал понять, что сейчас мне не надо мешать. — Наверное, я произнес это чересчур резко, потому что Сейди вдруг замерла и растерянно заморгала.

— Да куда она денется, твоя барменша? Томми, с тобой все в порядке? Какой-то ты напряженный.

Господи, я и забыл, что у меня столько причин для напрягов. И по поводу Финна, и по поводу собственной жизни, которая вроде меня и устраивает, но с другой стороны — вроде как и не очень. И Сейди, конечно, права. Мне уже самому непонятно, чего я так на нее взъелся из-за какой-то барменши. Ей так не терпелось рассказать мне что-то «вкусное», а я испортил ей все удовольствие. Если бы я вознамерился поставить себе любительский психотерапевтический диагноз (а такого намерения у меня не было), я бы сказал, что мое настоятельное желание завалиться сегодня в постель с первой встречной девчонкой обусловлено тем обстоятельством, что перспектива вылизать Саше промежность представляется мне наиболее прельстительной по сравнению с тем, чтобы изводить себя мрачными мыслями, которые донимают меня весь день (хотя сейчас меня временно отпустило благодаря освежающему коктейлю из гэша, смеха и «Семильон-Шардоне» с бархатным послевкусием). О Боже.