Чтение онлайн

В глазах митрополита снова промелькнуло горестное сочувствие.

– Понятие чести для многих настолько размыто, господин полковник, что смыкается с гордыней. Особенно, когда первыми гибнут невинные люди. Вы человек убеждённый, и для вас ваши цели праведны. Это достойно уважения. И, по логике, я, казалось бы, должен поддержать вашу борьбу и ваше воинство. Именно это было первым движением моей души. Но есть ещё и разум. А он ясно говорит, что без немедленной поддержки со стороны ваша борьба обречена. Вы сами сейчас сказали мне это. И платой за это будет уничтоженный город и тысячи жизней. Русских жизней. Сознавая это, я не могу встать на вашу сторону, – и, сказав это, митрополит снова улыбнулся. Скупо. Но обезоруживающе.

– Хорошо, владыка… – едва удерживаясь от ядовитой иронии, проговорил Перхуров. – Хорошо. А если бы вы были уверены в нашей победе, вы благословили бы нас?

– А дело вовсе не во мне, господин полковник. Скажите лучше, видите ли вы спасение России на тех путях, на которые пытаетесь её вернуть? – выжидающе взглянул на него Агафангел. – Благословит ли Бог усугубление братоубийства и взаимного кровопролития даже в случае вашей победы? И дано ли мне право ставить церковь на одну из сторон? Вы можете ответить мне на это?

И в наступившей тишине отчётливо послышался отдалённый трясущийся гул разрывов.

– Мы исходим из того, владыка, что, сохранись большевики у власти, жертв будет неизмеримо больше. Погибнет церковь, погибнет Россия, в конце концов. А послушать вас, так получается, будто мы начали всю эту смуту. Будто мы учинили эту позорную революцию. Будто мы убиваем и морим голодом людей…

– А вы этого не делаете? – улыбнулся митрополит. – Позвольте напомнить вам, полковник, что войну в этот город принесли вы. И главный спрос за это – с вас. Не на земле, так там, – и Агафангел возвёл глаза к потолку.

Перхуров провёл дрожащими пальцами по саднящим глазам и устало улыбнулся. Нет. Ничего с ним не сделать. Ничего. Да и надо ли, в конце концов…

– Наши позиции, владыка, во многом расходятся, – примирительно, на тяжёлом вздохе ответствовал он. – Вряд ли мы с вами договоримся. Жаль. Но позвольте и вам напомнить, что ещё в январе патриарх Тихон объявил большевикам анафему. И странно, что этот факт ни к чему вас не обязывает. Не думаю, что в случае нашей победы патриарх одобрит вас. Не думаю…

И добрая, всепрощающая улыбка вспыхнула в ответ на лице митрополита.

– А я об этом не думаю вовсе. Я стар, и думаю о спасении собственной души, отнюдь не ангельской, несмотря на церковное имя. Да, нам, похоже, не суждено договориться. Вы мыслите военными категориями, что для вас, боевого офицера, вполне естественно. А я – священнослужитель. И мои категории – это человеколюбие и христианское богопочитание. И в мире, и в войне. Я понимаю, как важна для вас поддержка церкви. Но поймите и вы, что попытки перетянуть на свою сторону Бога, сделать его оружием в братоубийстве – крайне греховны и заведомо обречены, – и Агафангел увещевающе покачал головой.

– Понимаю, понимаю, владыка, – иронически проговорил Перхуров. – Среди крови и грязи остаться в белых перчатках и рассуждать о совести и нравственности – это весьма красиво и почтенно. Но учтите, что в минуты крайнего ожесточения таким надмирным судьям достаётся в первую очередь. И очень больно.

– А я, Александр Петрович, как и вы, выполняю свой долг. Только и всего, – и неведомый, ровный свет будто озарил изнутри лицо митрополита. – Но довольно риторики. Я сам, лично отслужу молебен в Успенском Кафедральном соборе.

Перхуров нервно сглотнул и ошеломлённо вытаращился на Агафангела. Вот тебе и раз! Это что ещё за поворот?

– Но вряд ли я порадую вас, господин полковник, – чуть двинул плечами митрополит, и ордена на груди остро сверкнули серебром. – Молебен будет о скорейшем прекращении русской смуты и даровании мира Ярославлю и всей России. Я ничего не скажу ни о христолюбивом воинстве, ни об одолении супостата, хотя и понимаю, что вам этого очень бы хотелось.

– Хотелось бы, не скрою, – вздохнул Перхуров. – Но ничего поделать с вами не могу. Не властен, – и бессильно развёл руками. – А вот большевики бы на моём месте не стали бы разводить церемоний.

– Я это очень ценю, Александр Петрович, – усмехнулся Агафангел. – И, уверяю вас, если бы дело было только во мне, я нашёл бы возможность вам уступить. Ту или иную. Но ставить на вашу сторону церковь мне права не дано. Я знаю, что в отдельных церквах Ярославля уже самочинно прославляют вас как христолюбивых воинов и сулят вам победу над супостатами-большевиками. Они потворствуют смуте, я этого не одобряю, о чём и заявлю публично. И уж совершенно недопустимо участие служителей церкви в военных действиях. Это преступно. Они будут лишены сана.

– Гм… – буркнул Перхуров. – Вы бы не спешили со строгостями, владыка. Мне такие факты неизвестны…

– Вы, господин полковник, или лукавите, или плохо руководите! – хлопнул по столу ладонью Агафангел. Он сердился. Щёки и нос заметно порозовели, углубилась морщина над переносицей, а седые брови сурово изломились. – Кто позволяет вашим людям ставить пулемёты на колокольни? Кто разрешает использовать стены храмов как оборонительные рубежи? Священников можно понять. Они напуганы Советской властью, а ваши временные успехи вскружили им головы. Но они множат этим смертный грех междоусобной войны и, видимо, не понимают, что в случае вашего поражения – а оно, простите, наиболее вероятно – наведут на церковь новую волну расправ! – митрополит чуть отдышался и успокоился. – Печально… Очень удручает, что так далеко всё зашло в России, – уже тише продолжил он. – И для меня истинным супостатом является эта война, эта чудовищная смута, это братоубийство. А истинно христолюбивым – тот, кто её с наименьшими потерями остановит.

– Даже если это будут большевики? – хитро прищурился Перхуров.

– Не провоцируйте, господин полковник. Не теряйте лица, – укоризненно покачал головой митрополит.

– Что ж, владыка, – вздохнул Перхуров. –Есть ли у вас ещё вопросы ко мне?

– Нет-нет. Не буду отнимать ваше драгоценное время. Наши позиции прояснены и сполна изложены. За этим я и приходил, – и митрополит медленно поднялся со стула. – Благодарю вас за откровенность, господин полковник, – почтительно склонил он седую голову в клобуке. Выпрямился.

– Всего вам доброго, владыка. Будьте осторожны. Стреляют… – и Перхуров кивнул в сторону окна.

– Благодарю, Александр Петрович. Бог милостив. Доберусь. И помните, что я всегда готов к новой встрече с вами. До свиданья, – и, резко, по-военному, развернувшись, Агафангел вышел из зала. Перхуров так и остался стоять перед опустевшим стулом. Чуть опомнясь, он подошёл к окну. В сопровождении двоих монахов Агафангел шёл от подъезда к углу Пробойной. И не шёл даже, а именно удалялся своей царственной, плывущей походкой. Лишь временами осторожно поддёргивал рясу, когда переступал через вывороченный колёсами и осколками булыжник мостовой.