Чтение онлайн

– Ну? – с нетерпеливым вызовом проговорила она. – Чего ждём? Или что-то ещё не ясно?

И в упавшей на мгновение тишине расслышалось даже потрескивание фитиля в лампе.

– Эх-х! – с чувством вздохнул, тяжело поднимаясь из своего угла мрачно-молчаливый Костя. – Вон как… Геройская ты у нас, Дарья Ярославская. Радость наша. Вот нахлынет иной раз – аж жить не хочется, а увидишь тебя – и живёшь!

– Да ладно… – смутилась Даша и губы её дрогнули. – Вот уж кто герой, так это наш Сергей Саввич. Совсем больной, как ходите-то ещё, побереглись бы… – сокрушённо покачала она головой.

– Сам удивляюсь… – усмехнулся Губин. – Только, Дашенька, беречься для меня – уж верная смерть. Пока хожу, делаю что-то, барахтаюсь – вроде и ничего. Но, не дай Бог, остановлюсь да слягу – тогда всё. Навалится – и в одночасье со свету сдует. Я уж чувствую. А нельзя пока. Никак нельзя. Нужен я ещё. Такая вот чепуха… – доктор смущённо прокашлялся и поправил очки. – А вам, друзья мои, вот что, – обратился он к подвальным сидельцам. – Здесь больше нельзя. Опасно. Вы все ходячие, дойдёте без труда. Давайте-ка. А то к вечеру патрули рыскать начнут, не вышло бы беды…

– Да мы, Сергей Саввич… Может, тут пересидим, а? Тут, вроде, и спокойней как-то… – нерешительно прогудел мужик с перевязанной головой.

– Не рассуждать! – тонко крикнул на него доктор. – Сколько мог – терпел. Больше нельзя. Собраться – и живо к мосту! Это приказ.

Тихо в городе. Очень тихо и пусто. Лишь ветер, завихряясь в развалинах, дохнёт вдруг в лицо холодком и гарью, бросит в глаза пыль, взвоет в обугленных, жалко торчащих из руин печных трубах. И целый день снуёт по улицам и ныряет в подвалы на Большой Рождественской, Воскресенской, Казанской и Срубной маленький санитарный отряд доктора Губина. На фоне страшной разрухи, щербатых останков домов, выгоревших в прах кварталов и дворов эти оборванные, слабые, еле переставляющие ноги люди смотрелись призраками, странными посланцами иного мира. Медленная – чтобы не растратить последние силы – походка, серые осунувшиеся лица, сжатые бледные губы. И лишь глаза широко распахнуты и светятся, особенно у Даши. Чудо, как хороша она, даже здесь, даже теперь, среди всего этого ужаса. Она стремительно повзрослела на беде и слезах. И стала – уже не по-девчоночьи, а по-взрослому – красива. Особенно глаза. Усталые, измученные, воспалённые, они были удивительно полны, мудры и глубоки. И мужчины, глядя на неё, просветлялись взором. И крепли. И появлялась откуда-то сила…

Они расчищали проходы к подвалам, открывали двери ударами кирпичей и брёвен, выгоняли, выводили, выносили из тёмных, вонючих, пропитанных болезнью и нечистотами подземелий еле живых, бледно-зелёных, скелетно-истощенных и отёчных, стонущих и бредящих людей. Доктор скрипел зубами, сокрушённо качал головой, бормотал что-то бессвязное и ругательное. В каждом подвале он первым делом долго и придирчиво осматривал больных, задавал дотошные вопросы, получал бестолковые ответы, раздражённо хмыкал, но самого страшного слова – “холера” – не сказал ни разу.

И, не сговариваясь, они с Антоном то и дело обеспокоено косились на Дашу. Она тормошила людей, помогала встать, вела, поддерживая, к выходу, хваталась, не раздумывая, помогать, когда выносили лежачих. Ни страха, ни брезгливости не было на её лице. Опасность подхватить грозную и почти наверняка смертельную болезнь как будто вовсе не пугала её. И боялся за неё Антон, и бросался всякий раз на помощь, и закипал в сердцах, видя, что она не обращает на него никакого внимания и только просит не мешать… Но более всего он поражался, преклонялся и втайне завидовал её непостижимой, заоблачной и будто бы уже неземной высоте, на которую сам не чувствовал себя способным подняться.

Однажды – уже вечером – в одном из подвалов во дворе на Большой Линии их встретили особенно недружелюбно. Свыкшись за две недели со своим положением, люди боялись выходить наверх. Видели в этом угрозу и подозревали спасателей в обмане. Зло отбрасывали листовки и глядели угрюмо и безразлично. Мягкие, спокойные убеждения доктора, ласковые уговоры Даши натыкались на холодную стену тупого непонимания. Они начали уже отчаиваться, как вдруг за их спинами захрустели тяжёлые шаги, и грубый, низкий, раскатистый голос загремел под тёмными, сырыми сводами:

– А ну-ка встать, мать вашу! Подъём! Подъём! Ишь, разлеглись, как свиньи в дерьме! Встать! Встать!

И рослый, сутулый, плечистый человек, даже не обернувшись на них, пошёл по подвалу, тряся и расталкивая лежащих. Вокруг поднялся негодующий ропот и страдальческие стоны.

– Ничего, ничего! – с вызывающей расстановкой выговаривал грубиян. – Быстрей очухаетесь, на воздухе-то! Да вставай же, дохлятина! И ты! И ты! Чего вылупился, болван? – уже раздавал несчастным несильные, но обидные пинки. И только теперь соблаговолил заметить доктора и его соратников.

– Вот так! – преувеличенно громко и назидательно изрёк он. – А вы, доктор, всё миндали с ними разводите! Их жалеть – только портить… Не помните меня? Михалёв я, Иван Гаврилыч. В городовых служил…

Доктор пожал плечами и коротко кивнул новому знакомцу. Лицо его было немолодым, обрюзглым, со следами невоздержанной жизни в виде оттянутых мешками нижних век и сизой сети прожилок на массивном носу. Тяжёлые седые усы обвисли по углам толстых, то и дело грозно сжимаемых губ, и дряблый второй подбородок колыхался под челюстью с каждым резким поворотом крупной, шарообразной, с космами вокруг обширной лысины, головы.

Незваного грубияна узнали. Отовсюду на разные голоса понеслось:

– Звали тебя, фараон?

– Пошёл отсюда, старый пёс! Иди, воюй с красными!

– Антихрист! Изверг! Гнида полицейская!

Михалёв замер вдруг, надулся, выпучил глаза и взревел так, что доктор и его товарищи непроизвольно отшатнулись и поёжились. Это был великолепный образец крепко уже подзабытого старорежимного полицейского рыка. Ни одна из новых властей даже в самых свирепых своих проявлениях не демонстрировала ничего подобного, мощного и живописного.

– Ма-а-ал-чать!!! А-а-чистить помещение! – будто взорвалось что-то в подвале оглушительно и раскатисто. И Михалёв опять пошёл по подвалу, щедро отвешивая оплеухи и пинки. – Поднимайся! Поднимайся! Барахло в зубы, детей на руки – и вон отсюда! Быстр-ро! – рычал он уже потише, но и это больно било по ушам. Запричитали женщины. Заверещали перепуганные дети. Доктор уже решительно шагнул было, чтобы одёрнуть распоясавшегося хама, но с удивлением увидел, что люди понемногу оживают, начинают шевелиться и, прихватываясь за стены, поддерживая друг друга, бредут к выходу. А Михалёв, оглаживая усы, шёл следом. И вид у него был такой, будто он только что пообедал. Из трёх блюд. В ресторане “Бристоля”…

Антон и Даша стояли у крутых ступеней лестницы и помогали людям выбираться на воздух. Они тоже были ошеломлены поведением этого нежданного помощника и то и дело переглядывались округлёнными глазами. Отвращение к его грубости перебивалось удивлением и восхищением: заставил ведь! И как заставил! Идут. Огрызаются сквозь зубы, а идут! Чудеса… Этот горлопан, пожалуй, и мёртвого поднимет!

Доктор и Михалёв вели, поддерживая под руки, совсем слабого, мучимого лихорадкой парня лет двадцати пяти. Был он прозрачно худ, серое, в каплях пота, лицо отдавало мёртвой прозеленью. Ноги его то и дело подкашивались, он жгутом повисал на руках провожатых и бубнил что-то бессвязно и зябко.