Чтение онлайн

В целом, подводя итог исследованиям А.М.Хазанова, следует признать, что они внесли значительный вклад в разработку проблемы, однако первый интересующий нас период VI-II вв. до н.э., как уже отмечалось выше, представлен слабо и акцент сделан на военном искусстве последующих столетий, т.е. тогда, когда сарматы попали в поле зрения античных авторов. Оказавшись в районах Северного Кавказа и Причерноморья, Подунавья, они перестали иметь отношение к кочевникам Южного Урала в территориально- хронологическом плане.

Во второй половине 70-х - начале 80-х годов было опубликовано несколько книг и статей, прямо или косвенно затрагивающих интересующую нас проблему.

Прежде всего, это относится к работам, где был введен в научный оборот новый материал по клинковому оружию. В совместной статье В.С.Горбунова и Р.Б.Исмагилова были опубликованы случайные находки мечей и кинжалов из Башкирии широкого хронологического диапазона в рамках раннего железного века [Горбунов, Исмагилов, 1976]. Всего были приведены данные по 12 кинжалам савроматского времени, 13 экземплярам раннесарматского и 13 экземплярам среднесарматского времени. Примечателен тот факт, что большая их часть происходит из районов, прилегающих к г. Стерлитамаку.

Несколько позже Р.Б.Исмагилов привел сводку случайных находок кинжалов с когтевидными и зооморфными навершиями, происходящих в основном из степных и лесостепных районов Башкирии [Исмагилов, 1976; Исмагилов, Скарбовенко, 1977; Исмагилов, 1980]. В обоих случаях автором было дано не только тщательное описание публикуемых экземпляров, но и приведен детальный оружиеведческий анализ. В частности, Р.Б.Исмагилов", ‘ обратив внимание на наличие перекладины, соединяющей волюты когтевидного навершия, считает этот элемент датирующим признаком, свидетельствующим о несколько более позднем времени бытования данного типа оружия. По его мнению, кинжалы рассматриваемого типа на Южном Урале имеют западные, скифские истоки своего происхождения.

Кинжалы с зооморфными навершиями, являющиеся пока довольно редкой находкой на территории исследуемого региона, Р.Б.Исмагилов совершенно справедливо связывает с южносибирскими (татарскими) прототипами, оговариваясь, однако, что изготовлены они, были в местных оружейных мастерских.

Рассматриваемый промежуток времени был характерен не только для изучения военного дела кочевников Южного Урала, но и оседлого населения Волго-Уральского региона.

В этом отношении следует выделить монографии А.Х.Халикова и В.А.Иванова [Халиков. 1977; Иванов, 1984]. Для нашей работы они ценны, прежде всего, тем, что позволяют определить характер взаимодействия двух миров - оседлого и кочевого в военном отношении, причем это взаимодействие может быть зафиксировано как в отношении оружия, так и военного дела.

Несмотря на то, что книга А.Х.Халикова посвящена всему комплексу материальной культуры ананьинских племен, предметам вооружения уделено довольно пристальное внимание. Автор предложил несколько видоизмененную типологию мечей и кинжалов, положив в ее основу форму сечения клинка, дал оружиеведческий анализ другим категориям оружия (топорам, булавам, наконечникам копий и стрел), привлекая для этого широкий круг аналогий для всех категорий ананьинского вооружения. Предложенная автором книги хронологическая классификация на сегодняшний день остается вполне убедительной для датировки древностей финно-пермского населения Ананьинское оружие, исследованное А.Х.Халиковым, для нас важно и еще тем, что в отличие от степного населения региона оно четко документирует факт перехода от киммерийского-карасукского типа к раннескифскому. Причем следует отметить, что значительная часть ананьинского оружия найдена в закрытых комплексах. Это может свидетельствовать о том, что район Волго-Камья мог стать одним из источников проникновения в южноуральскуга степь некоторых типов оружия, в частности клинкового, тем более что имеется точка зрения о частичной скифской принадлежности населения ранней ананьинской культуры [Членова, 1988].

В опубликованной в 1984 г. книге В.А.Иванова исследован комплекс вооружения ананьинских, караабызских, пьяноборских и мазунинских воинов. Для нас имеют интерес первые два, поскольку соответствуют хронологическим рамкам нашей работы. Вызывает, однако, сожаление тот факт, что караабызский комплекс вооружения в основном изучен в широких временных рамках II в. до н.э.
– II в. н.э., что, очевидно, было обусловлено несовершенством хронологии и уровнем источниковой базы.

Автором прослежена динамика развития финно-пермского вооружения в вертикальной хронологической плоскости, выявлены местные и заимствованные формы оружия, исходя из имеющегося комплекса вооружения прослежена военная структура и возможная тактика ведения боя.

Попытка В.А.Иванова представить и прогнозировать возможный результат схватки между ананьинцами и "савроматами" может быть оспорена. Ананьинский комплекс вооружения, по данным того же автора, позволял вести бой как на дальней, средней, так и ближней дистанции в отличие от кочевников. Кроме того, на стороне оседлых племен были естественные и искусственные укрытия - лесная местность и городища.

Среди последних работ, где был обобщен накопленный археологический материал, на наш взгляд, следует назвать исследования Б.Ф.Железчикова и А.Х.Пшеничнюка. Несмотря на то, что эти работы посвящены всему комплексу материальной культуры кочевников Южного Урала, значительное место в них уделено анализу предметов вооружения, их хронологии и обобщению. Так, Б.Ф.Железчиков выделил тип кинжалов с грибовидными навершиями [Железчиков. 1980. С.8], а А.Х.Пшеничнюк в своей книге посвятил одну главу с замечаниями по хронологии и периодизации культуры рассматриваемого населения на примере наконечников стрел [Пшеничнюк,1983.С.76-78] Кроме того, автором настоящего исследования было опубликовано несколько работ, где сделаны некоторые выводы о производстве и баллистике сарматских стрел, рассмотрена периодизация военного дела кочевников региона, введены в научный оборот материалы по редким или малоисследованным категориям сарматского вооружения (кинжалам и панцирям) [Васильев. 1990; Васильев, 1992; Васильев. 1993; Васильев, Пшеничнюк, 1995].

Заканчивая историографический обзор, нельзя не сказать о тех взглядах на сарматскую культуру в целом, которые сложились за последние десятилетия. Так, например, появилась и набирает все большее число сторонников, к которым мы относим и себя, точка зрения, отрицающая автохтонный характер культурогеиеза кочевого населения региона. Практическое отсутствие на Южном Урале памятников "переходного", VIII-VII вв. до н.э., времени дало основание А.Х.Пшеничнюку и Б.Ф.Железчикову предположить, что ранние этапы формирования культуры рассматриваемых номадов проходили на более южных территориях [Пшеничнюк, 1983. С.126-127; Железчиков, 1986. С.55-57]. По мнению этих исследователей, появление кочевников в степной зоне Южного Урала следует датировать второй половиной VI или рубежом. VI-V вв. до н.э. Исходную территорию миграции было бы заманчиво видеть в районах Южного Приаралья с могильниками Уйгарак и Тагискен [Железчиков, Пшеничнюк, 1994. С.6]. Не исключено, что движение этих племен было вызвано походами персидских царей в Среднюю Азию в конце VI в. до н.э. и образованием Хорезма [Таиров А.Д., Гаврилюк А.Г., 1988. С.149]. По мнению перечисленных выше авторов, в степях Южного Урала в VI-II вв. до н.э. существовала единая прохоровская культура, прошедшая в своем саморазвитии несколько этапов. К такой же точке зрения склоняются Д.А.Мачинский и М.А.Очир-Гиряева. Кроме того, они вполне убедительно доказывают, что культуру кочевников Волго-Донского междуречья и Южного Урала нельзя рассматривать как одно целое. Несмотря на родственность этих группировок, все же между ними имеются серьезные культурные отличия [Очир-Горяева, 1987; Очир-Горяева, 1989; Мачинский. 1989].

Из краткого историографического обзора нетрудно отметить наименее разработанные моменты рассматриваемой проблемы и сказать о причинах, которые требуют еще раз вернуться к вопросам вооружения и военной организации кочевников Южного Урала. Накопленный за последние десятилетия археологический материал позволяет внести существенные коррективы в изучение этой проблемы.

Прежде всего, это касается традиционных географических рамок. Исследование военных вопросов у кочевников Волго-Донского и Южноуральского регионов в качестве одного целого, как это делалось до сих пор, не может быть признано верным. Так, еще К.Ф.Смирнов писал о различной политической ориентации тех и других, что само собой подразумевает наличие разных противников и. как следствие, различных военных организаций. По его мнению, первые тяготели к скифо-меотскому миру, вторые, очевидно - к ирано-среднеазиатскому [Смирнов, 1961. С.70; Смирнов, 1964. С.З]. Именно этот фактор заставляет рассматривать вооружение и военное дело двух кочевнических группировок отдельно, очертив территорию номадов Самаро-Уральского варианта в традиционных культурно-географических границах. Такую необходимость усиливает также само географическое положение региона. Здесь пересекались воинские традиции Востока и Запада, что выражалось в появлении и формировании специфических форм оружия, сочетавших, а себе европейские, среднеазиатские и сибирские элементы.

В связи с этим географические рамки настоящей работы будут ограничены степной и отчасти лесостепной зоной Южного Урала, включая Башкирию, Челябинскую, Оренбургскую, Актюбинскую и Уральскую области Казахстана. На востоке это бассейны рек Суундук, Орь и Жарлы, на западе - правобережье реки Урал и бассейн Самары, на севере - Демско-Бельское междуречье и южные районы Челябинской области, на юге - известные нам комплексы в районах Северного Приаралья и Устюрта.

Установление хронологических рамок настоящей работы в пределах VI-II вв. до н.э. обусловлено несколькими причинами. Во-первых, возросший по сравнению с 1961 г. археологический материал заставляет еще раз обратиться к проблеме вооружения и военного дела кочевников VI-IV вв. до н.э. Особенно это касается военного дела, поскольку на основании оружия, найденного в комплексах, на наш взгляд, возможно, выявить структуру войска и возможных противников номадов этого времени. К.Ф.Смирнов, использовавший в своей работе ограниченные данные и случайные находки, в свое время не имел такой возможности.

Во- вторых, исследования последних лет заставляют отказаться от традиционного деления культуры кочевников Южного Урала на савроматскую и ранкесарматскую (прохоровскую) и считать степное население региона VI-II вв. до н.э. единым этнокультурным пластом, прошедшим в своем развитии несколько этапов.

В- третьих, как уже упоминалось, военное дело кочевников, но времени соответствующее прохоровской культуре, должно получить более глубокую оценку. В работах К.Ф.Смирнова и А.М.Хазанова ему уделено небольшое внимание, поскольку первый делал ударение на более ранний период, а второй на средне -и поздне - сарматское время. Таким образом, целый этап военной истории номадов IV-II вв. до н.э. выпал из поля зрения исследователей, хотя он, на наш взгляд, является наиболее информативным.