Чтение онлайн

Мордасова, угасая, согласно кивала, но в следующий миг возбуждалась вновь:

— А это откуда?

По манере поведения, по въедливости врач Мордасова была очень похожа на хирургиню. Только хирургиня еще не вступила в возраст Мордасовой — опытной Мордасовой было столько лет, когда молодость уже не помнят совсем. Довольно много времени она носилась по просторам Родины чудесной как угорелая, думала, что будет молодой вечно, но закончилось все в один миг, увы, — теперь она жила унылой сельской жизнью, держала корову и по праздникам ездила к дочери в гости в областной центр.

Молодость прошла…

Качала головой Мордасова, хмурилась, собирала на лбу глубокие вертикальные морщины, они пересекались с морщинами продольными, получалось лицо в клетку, со странным рисунком, в котором и квадраты были, и ромбы, и овалы, и еще что-то, непонятное. Это чего, спрашивается? Новая жизненная азбука? Или намек на что-то еще? На что?

В намеке этом Куликов видел кое-что нехорошее для себя, внутри у него возникал неприятный холод: неужели он не сумеет прорваться через врачебный забор, неужто эти люди, которых он защищал на войне, теперь его, как говорили на фронте, уконтрапупят?

— Вам бы неплохо в больнице полежать, — наконец вынесла свое решение Мордасова.

— Зачем?

— Залечить то, что второпях, на войне, не залечили.

— Мне не в больнице лежать надо, а колхозом своим заниматься. Я — председатель артели…

— Знаю.

— Если я не буду заниматься, мы без хлеба останемся.

— Мир не без добрых людей, товарищ председатель артели. Государство, ежели что, поможет.

Высказал бы Куликов свою точку зрения на этот мудрый постулат, но… в общем, тогда будет конфликт, Мордасова, чья физиономия сделалась постнее постной, рот уже чуть на шею не сполз, зарубит его вживую. И он промолчал.

Есть, в конце концов, и другие врачи, которые поддержат фронтовика… Не может быть, чтобы не поддержали. Итоговое заключение сделает сам главный врач, которого Куликов знает лично.

А пока Куликов покинул постную Мордасову — пусть поразмышляет у себя в кабинете о жизни, — и двинулся по скорбному врачебному ряду дальше. Кроме Мордасовой его осматривала еще одна терапевтша — врач Чуркина, женщина интеллигентная, малоразговорчивая, неплохо знающая свое дело.

Заключение Чуркина сделала такое, что Куликов даже улыбаться перестал. Вообще перестал, вот ведь как. Может, в какой-то ситуации он и хотел бы улыбнуться, да не получалось, мышцы под кожей лица словно бы одеревенели и не хотели подчиняться хозяину.

Врач Чуркина проговорила с мрачным спокойствием средневекового философа, когда в больших городах печи топили людьми.

— Учиться будет трудно, — Чуркина повернулась в одну сторону, показывая свой носатый профиль, потом в другую и закончила приговор еще более мрачными словами: — Учиться нельзя!

Вот называется "Приехали!" — ждал, ждал и дождался, прозащищал свою Родину. Где-то чего-то он упустил… Где-то не прихватил лишний пук лаврового листа, чтобы потом варить с ним душистый суп. Да и не мог он прихватить, на войне у него было свое место, свой насест, на нем он и сидел, в соседние кастрюли не заглядывал, стеснялся…

В конце концов главный врач Рогов решил сам осмотреть председателя колхоза, которого по его же распоряжению подопечные бабы загоняли по кабинетам до потери пульса и набегался по ним Куликов настолько, что начал пахнуть йодом, валерьянкой, концентрированным настоем ромашки и желудочными каплями, настоянными на спирту так сильно, что благоухал он этим ароматом потом не менее недели, никак не мог от него избавиться.

Главврач Рогов споткнулся на тех же следах ранений, которые приковали к себе взгляд и его врачих, — у Рогова даже в глазах зарябило.

— Это что? — он ощупал шрам, наполовину изувечивший плечо Куликова.

— Это? Подарок от немцев. Персональный. Лично от Гитлера.

— А это? — главврач провел пальцами по животу пациента, живописный шрам на котором не рассосался до сих пор.

— И это от Гитлера, Илья Львович.

Оставили фашисты следы на всем его теле — живого места не было…

— Ну, председатель… Ну, председатель, — удрученно пробормотал Рогов, сдернул с носа очки, чтобы не видеть то, что он видел. — Как же ты работаешь?

— Так и работаю.

— С такими ранами люди уже не работают.

С другой стороны, Куликов поймал себя на том, что дела свои в колхозе он начал передавать в другие руки — себя он считал уже студентом и совсем не предполагал, что врачи из него сегодня сделают давленую картошку, именуемую в столовых "пюре", с добавлением лука и топленого сала. Так что напрасно он говорил всем "Я — председатель колхоза", — он уже не председатель… Увы.

Причем не только желание малость попротирать штаны на студенческой скамье было тому причиной: в том году по решению партии тридцать тысяч человек были переброшены из города в деревню для подъема сельского хозяйства. Это были люди, не знающие, как выращивать хлеб, но хорошо разбирающиеся в плановой экономике, в торговых делах, имевшие связи, знающие технику, — а Сталин решил поднять село и насытить его техникой, село уже знало, что появились новые комбайны и трактора-пахари, дизельные, производства Харьковского тракторного завода — ХТЗ. Это были, пожалуй, лучшие трактора в стране…

Успешно работал Челябинский тракторный завод, выпускал машины громоздкие, может быть, даже неуклюжие, но очень сильные, в войну они таскали тяжелую артиллерию — длинноствольные крупнокалиберные пушки, в совхозах, выращивающих овощи и фрукты, начали тарахтеть редкие пока еще трактора на узких гусеницах — липецкие, садово-огородные. Были они смешные, походили на кузнечиков, готовящихся к прыжку. Народ, привыкший в огородных делах больше иметь дело с лопатой, чем с трактором, посмеивался:

— У этих тележек должно быть свое предназначение — с них удобно осенью яблоки собирать. С кабины ежели, с крыши — до любой ветки достать можно. Ни одно яблоко от такой техники не убежит.

Был восстановлен знаменитый Сталинградский тракторный… В общем, деревня потребовала, чтобы на землю пришли люди с инженерными знаниями. Появился свой тридцатитысячник и в Башеве. А Куликов остался без дела, а если точнее — вообще не у дел. Обидно было.

На студенческую скамью он так и не уселся — медики встали стеной, в районе верховодило новое начальство, старое пораскидали по другим географическим точкам — хорошие головы везде нужны, распределять их решили равномерно… Чтобы перекосов не было.

"В одном месте густо, в другом пусто, такого нам не надо", — считал один большой начальник, сидящий, может быть, даже рядом со Сталиным и очень внимательно за всем следивший.

Но такие люди, как Куликов, в орбиту его интересов не попадали — слишком мелкие сошки, не разглядеть… В результате бывший пулеметчик почувствовал около себя пустоту, в которую легко можно было провалиться с головой, и стал от этого страдать.

Дела никакого под руками не было, образовалось слишком много свободного времени, да еще где-то внутри, глубоко-глубоко, начала шевелиться, глодать душу обида. В годы войны ему ни один начальник не заявил, что он не нужен, а сейчас это высказали не только словами, но и действием.